Светает. Оснувшись, я вижу — мы остановились на какой-то туристической парковке. Вновь проваливаюсь в сон. Пару часов спустя я уже окончательно просыпаюсь и пересаживаюсь вперед.

Стрелки часов в Вольво показывают 10. Это ослепительно-синее раннее утро июня, и мы пересекаем границу штата Массачусетс под приветствие большого зеленого билборда со словами «Bienvenue» и девизом штата: Живи свободным или умри. Это наш одиннадцатый штат – Нью-Гемпшир.

Живи свободным или умри. А мы свободы? Я свободна? Сбегая отовсюду, вот так, снова и снова. Всегда в тревожном ожидании: когда всё закрутиться опять.

— Добро пожаловать, — говорит мама, заметив, как я вглядываюсь в слова. — «Bienvenue» это по-французски «добро пожаловать».

— Не сложно было догадаться, мам. – отвечаю я, и улыбка появляется лишь на уголках моих губ. Я ведь совсем недовольна собой. Так хочется сделать вид, что всё хорошо, что да, так и надо, уже пора, всё правильно и в нужное время, всё привычно настолько, что можно даже и пошутить над счастливыми временами. Я поворачиваюсь посмотреть, как там Аллен в его кото-переноске; он отдыхает на подстилке с кошачьей мятой, подготовленной мной, спокойный и расслабленный.

Мама закатывает глаза.

— Как угодно, догадливая наша.

Она мельком улыбается мне и задумавшись бросает быстрый взгляд на бесконечное шоссе, по которому мы едем. То, что она улыбается и поддразнивает меня, значит – не будет этим утром разговора о том, насколько я виновата в последнем побеге.

Успокоившись от того, что мы не ругаемся в эту самую минуту, я расслаблено опускаю плечи. И всё же мне стоит быть осторожнее, незачем первой поднимать эту тему, даже если мне и хочется извиниться. Мои извинения приведут разве что к ссоре. Урок от мамы: никогда не возвращайся на место преступления.

По обочине дороги яркая зелень всевозможных глубоких оттенков от цвета лайма до темно-зеленого, всё в березах, высоких соснах, пышных дубах и кленах. Мир за пределом нашего коричневого Вольво зеленый и радостный, ослепительно-синий и наполненный.

— Детка, такая жизнь… только до твоих восемнадцати, понимаешь? Тогда я буду уверена – им тебя уже не забрать. Так далеко от меня, в чужую страну. Боже, только не это. Семья твоего отца, они бы тебя не отпустили, а как они обращаются с женщинами, как с бесправными. Совершенно! Женщины – мусор. Я просто не могу…

—Мам, я знаю. Знаю. Мы обсуждали это наверно миллион раз, — и я рискую. — Прости что не надела солнечные очки. Прости что заговорила с тем человеком.

Она напряженно всматривается в дорогу и подносит руку к губам, буквально закусывает, я думаю, это чтобы удержать слова – язвительные или любящие, я не уверена. Она оборачивается чтобы ещё раз взглянуть на меня, проверяя смотрю ли я назад, что я и делаю. Она становится серьезной.

— Люси, прости за такую жизнь.

Она вздрагивает и возвращается к дороге. Я заметила, что, с тех пор как у меня начались месячные, с тех пор как тело и лицо меняются всё больше и больше, она вздрагивает всё чаще и чаще. Порой, а может это только в моей голове, я чувствую будто что-то во мне ранит её, поэтому она всё реже смотрит на меня. Или так только кажется.

— Мам, ну правда. Я всё понимаю.

И это так, мне кажется, я понимаю. Мой отец человек при власти и к тому же у него вековые связи с одной из королевских фамилий. (Мама не говорит какой, потому что она не хочет, чтобы я загуглила и испугалась) Она не называла его фамилии, потому что фамилия, как она сказала, быстро укажет на происхождение, на национальность. Он из тех мест, где как она говорила, у матери нет никаких законных прав на собственных детей. Он уже пытался бежать со мной раньше, но у мамы был план и у мамы были связи. В мои два года, она выкрала меня, и мы сбежали. И теперь эта жизнь с парой новых имен и постоянно меняющимися штатами. Мы всегда используем одинаковые документы и варианты наших имен, с тех пор как мне нужно осторожно переводиться в новые школы, и, по правде сказать, мама говорит, первые поддельные документы было довольно сложно достать.