Светает. Я на секунду открываю глаза - мы на какой-то придорожной стоянке - и опять проваливаюсь в сон. Через пару часов просыпаюсь окончательно и перелезаю на переднее сиденье.

Стрелки часов нашей «Вольво» показывают 10 утра. Ясное июньское утро. Мы пересекаем границу. Позади – перечеркнутое слово «Массачусетс», впереди - большой зеленый знак с приветственной надписью: «BIENVENUE», «Живи свободным или умри». Мы уже в Нью-Хэмпшире, это наш одиннадцатый штат.

Живи свободным или умри… А разве мы свободны? Разве я свободна? Все время в бегах. Все время в страхе: когда и куда дальше?
- Bienvenue – по-французски «добро пожаловать», - говорит мама, заметив, как я шевелю губами.
- Мам, я по контексту догадалась, - отвечаю я с ухмылкой. Я не злюсь. Нет, правда, пусть она видит, что я уже смирилась, даже готова признать, что все так и должно быть, что это нормально, и можно как ни в чем не бывало шутить и смеяться. Кстати, что там с Алленом? Я поворачиваюсь к его клетке. Аллен спокоен как лев, не зря я его обкормила кошачьей мятой перед отъездом.

Мама закатывает глаза:
- По контексту… ладно, не умничай.
На губах у нее задумчивая улыбка, глаза устремлены в нескончаемую даль хайвея. Она улыбается и шутит - уже хорошо, значит, не будет сейчас пилить меня и обвинять во всем, что произошло, значит, можно расслабиться. Только осторожно: сама не буду заводить разговор, хоть и надо попросить прощение. Но если начну извиняться, все кончится скандалом. Мамин урок я хорошо усвоила: нельзя возвращаться на место преступления.

По обеим сторонам дороги буйство зеленых красок: все оттенки, от светло-изумрудного до густо-мрачно-лесного. За окном нашей коричневой «Вольво» мелькают молоденькие березки, стройные сосенки, дубы с кудрявой шевелюрой и толстяки клены. Мир молод, зелен и полон счастья.

- Потерпи еще немного, пока тебе не исполнится восемнадцать, хорошо? Когда никто не сможет тебя увезти от меня. В другую страну. О, господи, только не это. Семейка твоего отца, они никогда тебя не отпустят. И кто им дал право так обращаться с женщинами? Женщины для них – просто отбросы. Не могу…
- Мам, я знаю, знаю. Уже миллион раз говорили об этом.
Я все-таки рискну.
- Извини, что не надела темные очки. И что заговорила с тем мужчиной.
Она смотрит на дорогу, подносит руку к губам и сжимает их. Чтобы не сказать что-то резкое или, наоборот, успокаивающее? Не знаю. Теперь она морщит лоб, пытается боковым зрением поймать мой взгляд. Я смотрю на нее. Лицо у нее серьезное.
- Люси, прости меня за весь этот кошмар. Лицо ее опять искажает гримаса, глаза же продолжают следить за дорогой. Я заметила, что с тех пор как пару месяцев назад ко мне пришли мои первые женские радости, и фигура и лицо стали меняться, она морщится все больше и больше. И вообще в последнее время ей как будто неприятен мой вид, да она и смотреть на меня почти перестала. А, может, я это просто выдумываю?
- Мама, ну хватит уже. Я все понимаю.
Так и есть, я все понимаю. Мой отец - большая шишка у себя на родине, у него старинные связи с королевской семьей (мама не говорит, что это за страна, потому что не хочет, чтобы я гуглила все это и свихнулась). Она не называет его фамилии, иначе сразу станет ясно, откуда он. А родом он из такого места, где у женщин нет прав на собственных детей. Он уже однажды попытался бежать со мной, но мама не растерялась, у нее тоже свои связи. Мне было два года, когда она выкрала меня, и мы пустились в бега. У меня два новых имени и каждый раз новый штат. Паспорта у нас одни и те же, только имена в них записаны по-разному. Ведь мне надо постоянно менять школы. Мама говорит, что даже самые первые фальшивые паспорта было ой как нелегко достать.