Потревоженная первыми лучами солнца, на мгновенье открываю глаза, вижу: мы на автостоянке для желающих отдохнуть в пути. Снова погружаюсь в сон. Пару часов спустя просыпаюсь окончательно и перебираюсь на переднее пассажирское сиденье.

Стрелки часов на приборной панели «вольво» показывают десять утра. Безоблачным июньским утром мы покидаем Массачусетс. «BIENVENUE», — приветствует нас зеленый дорожный знак с девизом штата: «Живи свободно или умри». Наш одиннадцатый штат — Нью-Гемпшир.

Живи свободно или умри. Мы свободны? Я — свободна? Вечно в бегах. В постоянном ожидании, что всё придётся начинать сначала.

— Добро пожаловать! — Говорит мама, заметив, как я шевелю губами. — «Bienvenue» —это «добро пожаловать» по-французски.

— Да уж сообразила по контексту, ма. — Говорю я в ответ и улыбаюсь уголками губ. Я не красуюсь. Лишь хочу показать, что всё, как обычно, в порядке — и мы даже можем подкалывать друг дружку, как в старые добрые времена. Оборачиваюсь посмотреть, как там Аллен — наш кот — тот дрыхнет в переноске, нажравшись кошачьей мяты, которую я дала ему, чтобы не нервничал в дороге.

Мама закатывает глаза:
— Как скажешь, всезнайка. — Она задумчиво улыбается, поглядывая на дорогу. Мы мчимся по шоссе в бесконечную даль. Тот факт, что мама отвечает улыбкой на мои подначки, означает, что этим утром, я, похоже, не услышу упреков в том, что нам приходится бежать из-за меня. Чувствуя облегчение от того, что мы не ругаемся прямо сейчас, я немного расслабляюсь. Но бдительность терять нельзя. Не стоит поднимать эту тему даже для того, чтобы попросить прощения. Эти извинения быстро обернутся ссорой. Как говорит мама, никогда не возвращайся на место преступления.

По обочинам дороги стеной возвышается лес всех оттенков зеленого — от лайма до малахита: стройные березки, высокие сосны, могучие дубы и раскидистые клёны. Мир за пределами нашей коричневой «вольво» полон красок, счастья и умиротворения.

— Малышка, такая жизнь — только пока тебе нет восемнадцати. Пока я не буду уверена, что он не сможет отнять тебя снова. Увезти в другую страну. Только не это. Семья твоего отца не позволит тебе сбежать. А то, как они обращаются с женщинами… Как с бесправным мусором. Я не дам им…

— Знаю, мама, знаю. Мы говорили об этом уже миллион раз. — Я всё-таки решила рискнуть. — Прости, что не надела темные очки. И что заговорила с тем мужчиной.

Она смотрит прямо на дорогу, поднеся ладонь к поджатым губам. Как будто бы не хочет дать словам — уж не знаю, едким или нежным — вырваться наружу. Ее лоб пересекают морщины, когда он искоса бросает на меня взгляд.

— Люси, прости меня за такую жизнь. — Она морщится и снова глядит на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как у меня начались месячные — где-то полгода назад — и мое тело и лицо стали меняться, мама морщится всё чаще. Может, это просто мои фантазии, но мне кажется, что её становится больно от одного моего вида, и потому она смотрит на меня всё реже и реже.

— Мам, ну что ты. Я же всё понимаю. — И это правда. Я в самом деле понимаю. Мой отец
— могущественный человек, связанный с правящей династией в какой-то далекой стране (Мама не говорит, в какой, чтобы я не гуглила и не пугала себя). Она не называет его фамилию, потому что это, по её словам, позволит легко узнать его страну. Там, откуда он родом, матери не имеют прав на своих детей. Однажды он уже пытался скрыться со мной, но у мамы был план и собственные связи. Мне было два, когда она выкрала меня обратно, и с тех пор мы в бегах. Теперь у нас новые имена, и мы постоянно переезжаем из штата в штат. Мы не меняем документы, используя различные формы указанных в них имен. Во-первых, это нужно, чтобы я без проблем могла переводиться из школы в школу, а во-вторых, если честно, мама говорит, что эти фальшивые документы было не так-то просто достать.