Я открыла глаза. Мы остановились на парковке какой-то придорожной забегаловки. За окном только начинало светать — значит, можно поспать ещё. Несколько часов спустя я окончательно просыпаюсь и перебираюсь вперёд.


На часах десять утра. День обещает быть ясным. Наш «Вольво» едет прочь из Массачусетса навстречу огромному зелёному знаку со словом «BIENVENUE» и девизом: «ЖИВИ СВОБОДНЫМ ИЛИ УМРИ». Десять штатов позади, привет, Нью-Гэмпшир!


«Живи свободно или умри, — подумала я. — А свободны ли мы? Свободна ли я? Можно ли быть свободным, живя в бегах и боясь, что всё опять повторится?»


— «Добро пожаловать!» — перевела мама, услышав, как я читаю слово на знаке. — «Bienvenue» по-французски — «Добро пожаловать!»


— Мам, это вроде как понятно из ситуации, — я слегка улыбнулась. Я стараюсь не замыкаться. Изо всех сил пытаюсь показать, что наше путешествие абсолютно нормально, я всё понимаю, и мы вполне можем хорошо провести время, подкалывая друг друга. Я поворачиваюсь проверить, как там наш кот. Аллен развалился в своей переноске. В таких долгих путешествиях лучшее успокоительное для него – кошачья мята.


— Ну и ладно, мисс Всезнайка, — мама улыбается мне в ответ. Она за рулём, перед ней бесконечное шоссе, по которому нам ещё ехать и ехать. То, что она улыбается и поддерживает мой шутливый тон, значит, что сегодня меня не будут опять винить в нашем последнем побеге. Мы не ругаемся, ура. Хотя совсем расслабляться не стоит. Надо любыми путями избегать этой темы. Даже если я хочу попросить прощения. Иначе мы снова поссоримся. Мамина философия: что было, то прошло, никогда не возвращайся на место преступления.


По сторонам дороги растёт зелень всех оттенков: от цвета лайма до глубокого зелёного, которым раскрашен берёзовый молодняк, высокие сосны, могучие дубы и старые клёны. Мир вне нашего коричневого «Вольво» зелен, юн, весел и ярок.


— Зайчик, потерпи ещё немного, ладно? Только пока тебе не исполнится восемнадцать. Тогда они точно не смогут снова тебя забрать в ту ужасную страну. Семья твоего папы никогда бы тебя не отпустила. Но то, как они обращаются с женщинами… Женщины там не имеют прав, они — мусор. Я не могу…


— Мам, я знаю. Мы уже миллион раз это обсуждали, — и тут я решила рискнуть. — Прости, что не надела солнечные очки. Прости, что заговорила с тем человеком.


Мама смотрит на дорогу. Она сжала губы, пытаясь, наверное, сдержать слова, уж не знаю, едкие или, наоборот, нежные. Её лоб нахмурен. Она косится на меня, убеждаясь, что я слежу за её реакцией. Её лицо серьёзно.


— Люси, прости за такую жизнь, — она вздрагивает и снова смотрит на дорогу. С тех пор, как несколько месяцев назад у меня впервые начались месячные, с тех пор, как моё лицо и тело стали меняться, она вздрагивает всё чаще. Возможно я это надумала, но в последнее время кажется, что один мой вид причиняет ей боль, поэтому она смотрит на меня всё реже и реже. Ну или нет.


— Мама, я понимаю.


Я действительно всё понимаю. Мой отец — влиятельный человек из семьи, имеющей многовековую историю и связи с королевской фамилией в какой-то другой стране (мама не говорит, в какой, потому что не хочет, чтобы я погуглила и испугалась увиденного). Она не говорит его фамилии, потому что это сразу подскажет его страну и национальность. Мама говорит, что он оттуда, где женщины не имеют права забирать своих детей. Однажды он уже пытался скрыться вместе со мной, но у мамы были свои связи и план. Мне было два года, когда она меня выкрала, и мы сбежали. С тех пор мы ведём нашу жизнь под разными именами, меняя штат за штатом. По правде говоря, документы у нас одни и те же, мы просто используем разные варианты наших официальных имён, иначе трудно было бы переводиться из школы в школу. А ещё мама говорит, что получить даже эти поддельные документы было довольно сложно.