Раннее утро. Я на секунду открываю глаза и понимаю, что мы припарковались на стоянке, поскольку решили передохнуть. Снова засыпаю и через пару часов пробуждаюсь уже в хорошем настроении. Перелезаю на переднее пассажирское сиденье.
Аналоговые часы нашего Вольво показывают десять утра. Когда мы пересекаем северную границу Массачусетса, на июньском небе не видно ни облачка. Вскоре нас встречает большая зелёная табличка с надписью «Bienvenue» и официальным девизом штата: «Живи свободным или умри». Это Нью-Гэмпшир. Наш одиннадцатый штат.
«Живи свободным или умри. Но свободны ли мы? Свободна ли я? Всё время убегаем. Прямо как сейчас. И всегда волнуемся, поскольку заранее знаем, что скоро это повторится».
— Добро пожаловать! — говорит мама, заметив, что я шевелю губами, пытаясь прочесть непонятное слово. — «Бьянвеню» это «добро пожаловать» по-французски.
— Похоже, это вырвано из контекста, мам, — отвечаю я, слегка улыбнувшись. Я не хочу показаться воображалой. Наоборот, делаю вид, что смирилась с происходящим, что все нормально — настолько нормально, что мы можем подшучивать друг над другом, как в то счастливое время.
Смотрю на Аллена, умиротворенно лежащего в своей переноске на заднем сидении (а всё благодаря валерьянке, которой я — хотя, может, и чересчур — напоила его, чтобы поберечь его кошачьи нервы).
Мама закатывает глаза:
— Ладно тебе, всезнайка.
Она задумчиво улыбается и бросает быстрый взгляд на дорогу. Можно подумать, на этом бесконечном шоссе что-то изменилось! Но если мама улыбается и сама перенимает у меня эстафету по подкалыванию, значит, она не хочет напоминать мне про наш утренний конфликт. Ведь в нашем последнем побеге виновата исключительно я.
Что ж, по крайней мере сейчас мы смогли избежать очередного витка этого скандала. Пытаюсь расслабить напряжённые плечи. Тем не менее, мне нужно быть осторожной, чтобы самой не спровоцировать новую перепалку. И это при том, что я всего лишь хочу извиниться. Но мои извинения ни к чему, кроме драки, не приведут. А мама всегда учила меня: никогда не возвращайся на место преступления.
По обе стороны дороги растут деревья: липы, маленькие берёзки, сосны, дубы, клёны. Их пышные кроны образуют практически все оттенки зелёного: от самого светлого до самого тёмного. Такой он, мир за пределами нашего коричневого Вольво — зелёный, голубой, всеобъемлющий и невероятно счастливый.
— Малыш, мы не всегда будем так жить... Тебе исполнится восемнадцать, и после этого они уже не смогут тебя забрать. Я уверена. Мы сможем забыть об этой стране. Господи... Семья твоего отца... Они никогда не отпустят тебя. Они ужасно обращаются с женщинами. У женщин там нет никаких прав. Никаких. Они считаются отребьем. Я...
— Я знаю, мам, знаю. Мы уже миллион раз говорили об этом.
Решаю рискнуть и всё-таки извиниться.
— Прости, что не надела свои солнечные очки. Прости, что привлекла внимание этого человека.
Мама смотрит на дорогу и прикрывает рот рукой. Полагаю, чтобы сдержать желание сказать мне что-нибудь. Что-нибудь язвительное. Или ласковое. Точно не знаю.
Она поворачивается ко мне, как бы проверяя, смотрю я на неё или нет. Я смотрю. И вижу её сморщенный лоб.
— Люси, — говорит она мне со серьёзным лицом. — Прости, что мы живём вот так.
Она вздрагивает и вновь возвращается к созерцанию бесконечной дали шоссе. Я заметила, что с тех пор, как у меня начался подростковый период (а начался он несколько месяцев назад), который повлёк за собой изменение лица и тела, мама стала вздрагивать всё чаще и чаще.
Возможно, я преувеличиваю или даже додумываю, но в последнее время мне стало казаться, что моя внешность стала ей неприятна. И поэтому теперь она смотрит на меня всё реже и реже. Хотя, возможно, это и не так.
— Мам, ну правда. Я поняла.
И я действительно поняла. Мой отец — влиятельный человек. У него многовековые связи с королевской семьёй в какой-то стране (мама не говорит, в какой именно, потому что не хочет, чтобы я загуглила это, а потом с ума сходила).
Мама никогда не говорила мне, какая у отца фамилия, потому что, по её словам, эта фамилия сразу выдаст и его национальность, и страну.
Он из тех мест, где у матерей нет никаких законных прав на своего ребёнка. Однажды он уже пытался похитить меня и скрыться (мне тогда было два года). Но мама разработала план и благодаря своим собственным связям смогла вернуть меня. После этого мы сбежали.
Так началась наша теперешняя жизнь — с новыми именами и местами. Нам приходилось менять штаты как перчатки.
С тех пор, как мне стало необходимо каждый раз переводиться в новую школу, не привлекая лишнего внимания, мы используем одни и те же паспорта с различными официальными именами. И по словам мамы самые первые фальшивые паспорта было очень сложно достать.