«Гретхен. Триллер», Шеннон Кёрк

Ранний рассвет. Ненадолго проснувшись и осмотревшись, я понимаю, что мы остановились на какой-то площадке для отдыха. Я снова засыпаю. Через пару часов просыпаюсь окончательно и пересаживаюсь на переднее пассажирское сиденье.

Аналоговые часы «Вольво» показывают десять утра. Ранним и ясным июньским утром мы покидаем границы Массачусетса, и нас встречает большой зелёный знак с написанным на нём словом «Bienvenue», после которого значится девиз штата: «Живи свободным или умри». Наш одиннадцатый штат, Нью-Гэмпшир.

Живи свободным или умри? Мы свободны? А я свободна? Если всё время вот так убегаю и без конца беспокоюсь о том, что скоро всё начнётся по новой.

— Добро пожаловать, — говорит мама, заметив, как я беззвучно проговариваю слова. — «Bienvenue» по-французски означает «добро пожаловать».

— Я это и из контекста поняла, мам, — отвечаю я, криво усмехнувшись.

Я не умничаю. Лишь пытаюсь показать, что понимаю и принимаю её решение, ведь всё нормально и привычно до такой степени, что мы можем шутить и поддразнивать друг друга, как в старые добрые. Я обернулась, чтобы проверить Аллена в переноске: он развалился в клетке под действием кошачьей мяты, которой я его обкормила, чтобы успокоить кошачьи нервы.

Мама закатывает глаза:

— Как скажешь, острячка.

Она задумчиво мне улыбается, мельком поглядывая на бесконечное шоссе, по которому мы едем. Судя по тому, что она улыбается и отвечает на подтрунивание, этим утром она не станет заводить разговор о том, что в последнем побеге виновата я. Напряжение покидает моё тело, когда я с облегчением понимаю, что прямо сейчас мы не ругаемся. Но всё равно стоит быть осторожнее, ведь не хочется быть той, кто эту тему всё-таки поднимет, даже ради попытки извиниться. Мои извинения только приведут к новой ссоре. Мама учила никогда не возвращаться на место преступления.

Вдоль обочин тянется высокая трава всевозможных насыщенных оттенков, начиная от лаймового и заканчивая глубоким травянисто-зелёным, растут молодые берёзки, высокие сосны, ветвистые дубы и раскидистые клёны. Мир за пределами коричневого «Вольво» зелёный и радостный, синий и полноценный.

— Малышка, такая жизнь… только до тех пор, пока тебе не исполнится восемнадцать, понимаешь? Пока я не буду уверена, что тебя снова не заберут. В другую страну вдали от меня. Боже, нет. Семья твоего отца ни за что тебя не отпустит, и то, как они обращаются с женщинами… у женщин нет никаких прав. Никаких. Женщины — просто мусор. Я не могу…

— Мам, я знаю. Знаю. Мы обсуждали это, наверное, миллион раз, — говорю я и решаю попытать удачу: — Прости, что не надела солнцезащитные очки. Прости, что заговорила с тем мужчиной.

Она глядит вперёд, на дорогу, подносит ладонь к губам и зажимает ею рот. Возможно, она таким образом пытается не дать себе сказать лишнее: что-то язвительное или ласковое, но я не уверена, что именно. Её лоб морщится, когда она снова бросает на меня взгляд через плечо, убеждаясь, что я смотрю на неё. У неё серьёзное выражение лица.

— Люси, мне жаль, что у тебя такая жизнь, — она морщится и опять переводит взгляд на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как у меня начались месячные, с тех пор, как у меня всё сильнее и сильнее стали меняться лицо и тело, она всё больше и больше морщится. В последнее время — а может, это только в моей голове — у меня порой возникает чувство, что ей больно на меня смотреть, и поэтому она смотрит на меня всё меньше и меньше. Или так только кажется.

— Мам, правда. Я понимаю.

Ведь так и есть, я понимаю. Мой отец — влиятельный человек с многовековыми связями с королевской семьёй какой-то другой страны (мама не скажет, какой именно, потому что не хочет, чтобы я погуглила и испугалась). Она не скажет его фамилию, потому что по фамилии, говорит она, сразу станет ясно, из какой он страны и какой весьма специфической национальности. Он из места, где, по её словам, матери не имеют никакого законного права на то, чтобы забрать собственных детей. Однажды он уже пытался скрыться со мной, но у мамы имелись план и собственные связи. Мне было два года, когда она похитила меня и мы сбежали. И с тех пор мы живём с двумя именами и постоянно меняем штаты. Мы всегда используем одни и те же документы и вариации официальных имён из них, чтобы я могла без проблем перейти в новую школу, и, честно говоря, получить первые поддельные документы, по маминым словам, было непросто.