Ранний рассвет. Я проснулась на секунду: мы были на стоянке, припарковались отдохнуть. Я снова заснула. Поспала пару часов и, стряхнув остатки сна, перебралась вперед на пассажирское место.

Стрелки часов на приборной панели нашего «вольво» показывали десять утра. Было начало июня, и в это ясное утро мы выехали из Массачусетса, и теперь нас приветствовала большая зеленая вывеска с надписью BIENVENUE и девизом штата «Живы свободно или умри». Нью-Гемшир – одиннадцатый по счету штат в нашем пути.

Живи свободно или умри. Разве мы свободны? Разве я свободна? Вечно бежать. Думать, когда все начнется снова.

– Добро пожаловать, – сказала мама, увидев по шевелению моих губ, что я читаю слова. – Bienvenue – это «добро пожаловать» по-французски.

– Уж я как-то догадалась, мам, – сказала я, скривив в улыбке уголок рта. Я не ерничаю. Я пытаюсь изобразить, что все в порядке, я со всем согласна, и мы можем как ни в чем не бывало беззаботно шутить. Я повернулась проверить, как там Аллен – кот безмятежно сидел в своей клетке и балдел от кошачьей мяты, которой я его напичкала, чтобы в машине он не нервничал.

Мама закатила глаза:

– Надо же, какие мы умные!

Она задумчиво улыбнулась мне, бросая быстрые взгляды вперед, на бесконечную трассу, по которой вела машину. Мама улыбается и шутит, а значит, сейчас она не станет винить меня за наше бегство. С облегчением увидев, что мы не ссоримся, я расслабила плечи. Но нужно быть начеку, самой тему не поднимать, даже если захочется извиниться. Начнешь извиняться – только поругаемся. Мамина школа: никогда не возвращайся на место преступления.

Дорога утопала в зелени молодых березок, высоких сосен, кудрявых дубов, пышных кленов, и в их густых зарослях были и лаймовые цвета, и темные тона дремучих дебрей. Мир за окном этого коричневого «вольво» был молод, и счастлив, и светел, и наполнен до краев.

– Детка, так жить… это только пока тебе не исполнится восемнадцать, понимаешь? Пока я не буду уверена, что они опять тебя не заберут. В другую страну, далеко от меня. О боже, только не это. Семья твоего отца… они никогда тебя не отпустят. А как они с женщинами обращаются – никаких прав. Абсолютно никаких. Женщины – пустое место. Я не могу…

– Мам, я все понимаю. Понимаю. Мы это проходили уже тысячу раз.

Я решила воспользоваться случаем:

– Прости, что не стала надевать солнечные очки. Прости, что разговорилась с тем человеком.

Она уставилась на дорогу впереди, поднесла ладонь ко рту и закусила палец – наверное, чтобы не дать вырваться словам – острым или нежным, уж не знаю. Кожа на ее лбу собралась гармошкой, когда она бросила косой взгляд на меня, проверяя, раскаиваюсь ли я. Я раскаивалась.

Мама сделала серьезное лицо.

– Люси, прости за такую жизнь.

Она нахмурилась и быстро перевела взгляд на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как несколько месяцев назад у меня появились месячные, и мои лицо и тело стали заметно меняться, мама стала хмуриться чаще. Может, я это все надумала, но иногда ей как будто больно смотреть на меня, и поэтому она смотрит на меня все реже. Или так только кажется.

– Мам, правда, я понимаю.

Я понимаю, и это так. Мой отец – влиятельный человек с вековыми связями в королевских кругах какой-то страны (какой, мама не говорит – не хочет, чтобы я начала гуглить и переживать). Она не называет его фамилию, говорит, что по ней можно быстро вычислить, откуда он, и его национальность. Он из тех мест, где у женщин нет законных прав вернуть своего ребенка. Однажды он уже пытался скрыться со мной, но у мамы был план, и связи кое-какие тоже имелись. Мне было два года, когда она выкрала меня, и мы сбежали. И теперь эта жизнь, новые имена и мотание по штатам. У нас всегда одни и те же удостоверения личности с вариациями наших имен, ведь я должна без проблем перейти в новую школу, и если честно, мама говорит, что первые поддельные документы было весьма непросто достать.