Открыв ненадолго глаза при первых проблесках зари, я успеваю заметить, что машина припаркована в пункте отдыха для водителей, и засыпаю снова. Спустя пару часов просыпаюсь уже окончательно и пересаживаюсь вперёд.
Механические часы в нашем «Вольво» показывают 10 утра. На фоне ярко-синего июньского неба выделяется большой зелёный знак при выезде из Массачусетса со словом «BIENVENUE» и девизом. «Живи свободным или умри» — нашим одиннадцатым штатом станет Нью-Гэмпшир.
Живи свободным или умри… Свободны ли мы? Я лично? Мы постоянно в бегах. Высматриваем вокруг признаки угрозы.
— «Бьенвеню» означает «добро пожаловать», — поясняет мама, заметив, что я проговариваю слова себе под нос. — Это по-французски.
— Да по смыслу понятно, мам, — отвечаю я с лёгкой улыбкой.
Не из самодовольства, нет. Просто пытаюсь сделать вид, что всё хорошо, всё идет своим чередом и ничто не мешает нам весело подкалывать друг друга. Оглядываюсь на Аллена. Обычно он страдает в дороге, но тут безмятежно валяется в переноске, переев кошачьей мяты.
Мама закатывает глаза.
— Ишь какая умная.
Деловито оглядываясь по сторонам, она выравнивает машину на уходящем вдаль шоссе и одаривает меня ласковой улыбкой. Мама тоже подкалывает и улыбается, а значит пока мы не будем поднимать вопрос о том, что бежать пришлось из-за меня. Я расслабляю напряжённые мышцы, радуясь, что обойдется без ругани. Но поднимать эту тему не стоит, пусть даже в виде извинения — ничего кроме ссоры нам она не сулит. Мамина школа: нельзя возвращаться на место преступления.
По обеим сторонам шоссе зелень всех оттенков от нежно-салатового до темно-бутылочного. Тут и молодые берёзки, и могучие сосны, и пышные дубы и кряжистые клены. Мир вокруг коричневой машины такой сине-зеленый и жизнерадостный.
— Доча, наша жизнь… Ты только потерпи до восемнадцати, ладно? Чтобы я точно знала, что тебя не заберут. Не увезут из страны. Не дай бог. Родственники отца тебя больше не отпустят, а женщины у них бесправны. Совсем. Как скот. Я не…
— Знаю, мам, знаю. Миллион раз обсуждали же. Извини, что сняла тёмные очки. Извини, что заговорила с посторонним, — всё же решив рискнуть, добавляю я.
Смотря вперёд на дорогу, мама подносит руку к губам и закусывает её. Видимо, чтобы сдержать слова, уж не знаю, укора или ободрения. Она морщит лоб, искоса поглядывая на меня, чтобы встретиться взглядом. Лицо её становится серьезным.
— Люси, прости, что всё так.
Отшатнувшись, она снова уставилась на дорогу. В этом году у меня впервые начались месячные, и по мере того, как моё тело и лицо менялись всё больше и больше, она всё чаще шарахалась от меня. А может мне просто кажется, но такое чувство, будто один мой вид причиняет ей боль, так что и смотреть не хочется. По крайней мере, впечатление такое.
— Ну что ты, мам. Я понимаю.
Ведь я и правда понимаю. Мой папа — влиятельный человек из древнего рода, приближённого к королевской семье. Мама не говорит, какой страны, чтобы я не нагуглила и с ума не сошла. Она даже фамилию его не сказала, потому что та сразу выдала бы национальность. Отец родом оттуда, где матери не имеют никаких прав на собственных детей. Он уже пытался меня выкрасть, но у мамы тоже были связи и действовала она чётко. Когда мне было два, она выкрала меня обратно и мы пустились в бега. Обрели новые имена и постоянно переезжали из штата в штат. Нужно было иметь возможность переводиться из школы в школу, поэтому документы не меняли, называя друг друга разными сокращениями от указанных в них полных имён. Поддельные документы, по словам мамы, было не так-то просто раздобыть.