Рассвет за окном. Я на мгновенье открываю глаза, замечаю, что мы на парковке какой-то заправки, и снова проваливаюсь в сон. Просыпаюсь окончательно только через несколько часов и перебираюсь на переднее пассажирское сиденье. Стрелки часов Вольво показывают 10 часов. Солнечное июньское утро. Мы пересекаем границу Массачусетса, и нас встречает большой зеленый знак нового, 11-ого штата в моей жизни с надписью BIENVENUE и девизом: ЖИВИ СВОБОДНЫМ ИЛИ УМРИ. Мы в Нью-Гэмпшире.

Живи свободным или умри. Свободны ли мы? А я свободна? С этими бесконечными переездами и мучительным ожиданием, когда же мне снова придется начинать все сначала.

– Добро пожаловать, - говорит мама, увидев, как я пытаюсь прочитать надпись, – bienvenue – по-французски добро пожаловать.

– Да я как бы и так догадалась, - отвечаю я и слегка улыбаюсь.

Я не умничаю, а лишь пытаюсь показать, что всё происходящее для меня абсолютно нормально, и я на ее стороне – настолько, что мы можем весело провести время, подшучивая друг над другом. Нужно проверить Аллена: вчера я немного перекормила его кошачьей мятой, чтобы тот лучше перенес поездку, и вот теперь он растянулся в переноске на заднем сиденье.

– Как хочешь, всезнайка, - мама закатывает глаза, но тоже с заботой улыбается, кидая быстрые взгляды то на меня, то вперед на бесконечное шоссе, по которому мы направляемся.

Ее улыбка и ответное подшучивание означают, что сейчас она не собирается винить меня за очередной побег, и я с облегчением вздыхаю: ссоры пока не будет. Хотя стоит оставаться настороже, нельзя возвращаться к этой теме, даже если я захочу извиниться. Мои извинения ведут только к ссорам. Мама научила меня никогда не возвращаться на место преступления.

Дорога с обеих сторон укутана в зелени высоких деревьев: молодых берез, высоких сосен, густых дубов и необъятных кленов. Мир снаружи коричневого Вольво всевозможных оттенков зеленого: от лаймового до совсем темного, – радостный мир, безоблачный и несокрушимый.

– Малыш, такая жизнь… только до твоего совершеннолетия, хорошо? Пока я не буду уверена, что тебя больше не смогут забрать. В другую страну, далеко от меня. О нет, боже, как представлю! Семья твоего отца, они же никогда не оставят тебя в покое. А как они обращаются с женщинами? У женщин совсем нет прав там, они мусор для них, и я не могу…

– Я знаю, мам, правда. Мы обсуждали это буквально миллион раз. – Я решаю рискнуть. – Извини, я не носила темные очки… и за то, что нам снова пришлось бежать.

Неотрывно наблюдая за дорогой, мама подносит руку к поджатым губам. Видимо, чтобы уберечь меня от слов, готовых сорваться с языка – не уверена, колких или ласковых. Она нахмурена, когда снова мельком бросает взгляд на меня, удостоверившись, что я посмотрю на нее в ответ. Что я и делаю.

– Люси, извини меня за такую жизнь, – серьезно произносит она и возвращает взгляд на дорогу.

Вижу, что ее лицо скривилось. Я заметила, что с того момента, как у меня начались месячные пару месяцев назад, и мое лицо и тело начали меняться все сильнее, ее лицо кривится все чаще. И в последнее время мне иногда кажется, хотя это могут быть мои фантазии, что ей больно даже взглянуть на меня, и она смотрит в мою сторону все реже. Либо я все себе придумала.

– Мам, я понимаю, - отвечаю я.

Потому что так и есть: я понимаю ее. Мой отец очень влиятельный человек, имеющий давние родственные связи с королевской семьей в какой-то стране (мама не скажет, в какой именно: боится, что я буду искать информацию в интернете и только испугаюсь). Она не скажет и его фамилии, потому что тогда я сразу пойму, где он живет и какой он необычной национальности. В этой стране матери не имеют права забирать своих детей. Однажды отец уже пытался скрыться со мной, но у мамы был план, и у нее тоже были связи. Мне было 2 года, когда она вернула меня, и мы сбежали. А сейчас у нас новая жизнь, новые имена и постоянные переезды. Мы не меняем документы, когда переезжаем, чтобы не было проблем с переводом в очередную школу, да и, если честно, первые фальшивые паспорта было очень сложно достать.