Шэннон Кирк «Гретхен»

Светало. Я проснулась лишь на мгновение, заметила, что мы стоим на парковке какой-то придорожной забегаловки, и снова провалилась в сон. Через пару часов я проснулась окончательно и переползла на переднее сиденье.

На часах «Вольво» было десять утра. Ясного июньского утра, когда мы пересекли границу штата Массачусетс, где нас приветствовала большая зелёная вывеска со словом «BIENVENUE», а ниже девиз – «Живи свободным или умри». Наш одиннадцатый штат – Нью-Гэмпшир.

Живи свободным или умри. Разве мы свободны? Я свободна? Каждый раз вот так сбегать. Ждать в постоянном напряжении, когда снова зазвонит тревожный звоночек.

«Добро пожаловать», – сказала мама, заметив, как я читаю надписи. «Бьенвеню» по-французски «добро пожаловать».

«Да я и так уже поняла, мам», – сказала я, ухмыльнувшись. Это не было самодовольством, просто я хотела показать, что соглашаюсь с тем, что всё хорошо, что всё так и должно быть, – настолько, что мы можем весело поддразнивать друг друга, будто ничего не случилось. Я повернулась проверить клетку с Алленом, растянувшимся на кошачьей мяте, которой я закормила его, чтобы успокоить в дороге.

Мама закатила глаза: «Ну-ну, всезнайка». Она задумчиво улыбнулась мне, бросив быстрый взгляд вперёд, на бесконечную ленту дороги. То, что она улыбается и прощает мне мою ухмылку, значит, что она не собирается говорить, по крайней мере этим утром, что это я виновата в нашем последнем побеге. С облегчением от несостоявшейся ссоры я ослабила напряжение в плечах. Но нужно быть настороже: нельзя самой поднимать эту тему, даже если мне хочется извиниться. Мои извинения могут привести только к ссоре. Как учила мама: никогда не возвращайся на место преступления.

По обочинам трассы лес стоит высокой зелёной стеной самых разных оттенков – от салатового до тёмного травянистого. Тут и молодые берёзы, и высокие сосны, и густые дубы, и раскидистые клёны. Мир снаружи нашего коричневого авто зелен, счастлив, полон буйства и свободы.

«Малыш, такая жизнь… она закончится, как только тебе стукнет восемнадцать, ты же помнишь? Когда я буду уверена, что тебя не заберут снова. Не увезут от меня в другую страну. Господи, нет. Семья твоего отца никогда тебя не отпустит. А как они обращаются с женщинами – их же просто лишили всех прав. Абсолютно всех. Женщины – это мусор. Я не могу…»

«Я знаю, знаю, мам. Мы обсуждали это уже миллион раз». Я всё же решила воспользоваться случаем: «Прости, что сняла очки. Прости, что заговорила с тем человеком».

Пристально глядя на дорогу, она поднесла руку к поджатым губам, как будто в попытке сдержать собственные слова – не знаю только, язвительные или нежные. Её лоб сморщился, когда она посмотрела на меня украдкой, проверяя, смотрю ли я на неё, а я смотрела. Её лицо стало серьёзным: «Люси, прости за такую жизнь». Она вздрогнула и снова уставилась на дорогу. Я заметила, что как только у меня начались месячные несколько месяцев назад, как только моё лицо и тело стали меняться всё сильнее и сильнее, она стала вздрагивать всё чаще. Хотя это может быть плодом моего воображения, иногда я чувствую, что ей больно смотреть на меня, так что она старается делать это как можно реже. Или мне всё кажется.

«Мам, ну правда, я поняла». Потому что я и правда всё поняла. Мой отец – влиятельный человек с вековыми связями в королевских дворах разных стран (каких именно мама не говорит – не хочет, чтобы я гуглила и изводила себя этим). Она не называет его фамилию, потому что, по её словам, это сразу же выдаст его родную страну, его национальность. Он оттуда, где, как она говорит, у матерей нет никаких прав на собственных детей. Он уже пытался скрыться вместе со мной, но у мамы был план, у мамы были собственный связи. Мне было два года, когда она выкрала меня и сбежала. И теперь мы живем вот так – разъезжая по разным штатам под новыми именами. Мы постоянно пользуемся одними и теми же паспортами, но разными вариантами наших имён, чтобы я без проблем переходила из одной школы в другую. К тому же мама говорит, что достать даже эти липовые паспорта было не так-то просто.