Начало светать. На секунду открываю глаза - мы на парковке какой-то заправки. Засыпаю. Сплю еще пару часов, просыпаюсь окончательно и перелезаю на переднее сиденье.

Часы в нашем Вольво показывают десять. Утро ясного и яркого июньского дня, мы выезжаем из Массачусетса и проезжаем большой зеленый дорожный знак со словом «Бьенвеню» и девизом штата - «Живи свободным или умри». Наш одиннадцатый штат — Нью-Гэмпшир.
Живи свободным или умри. Мы свободны? Я свободна? Постоянно в бегах. Постоянно жду, что придется бежать дальше.

- Добро пожаловать. - говорит мама, увидев в зеркало, как я проговариваю про себя слово. - «Бьенвеню» по-французски значит «добро пожаловать».
- Да уж поняла из контекста, мам. - отвечаю я, улыбаясь уголком губ. Не то, чтобы я высокомерная. Просто хочу показать ей, что понимаю и принимаю, что все это вполне нормально и обыденно — настолько, что мы с легким сердцем можем поддразнивать друг друга. Поворачиваюсь назад посмотреть как там Аллен — спит в котовом домике после того, как наелся котовой травы, которую я ему скормила, чтобы успокоить его котовые нервы.

Мама закатывает глаза.
- Какие мы умные. - она улыбается мне долгой улыбкой между взглядами на бесконечную трассу впереди. Она улыбается и подначивает — значит, этим утром не будет обвинений, что из-за меня нам снова пришлось бежать. Я радуюсь, что ссоры не будет и немного расслабляю плечи. Но все равно лучше быть настороже и не поднимать эту тему, хоть мне и хочется извиниться. Извинения приводят к ссорам. Мама научила меня — не возвращайся на место преступления.

По сторонам дороги проносятся все оттенки леса, от лайма до темно-зеленого: березы, сосны, дубы, клены. Вне этого коричневого Вольво мир такой цветной, счастливый, голубой, огромный.

- Золотце, такая жизнь... так будет только до твоего восемнадцатилетия, слышишь? Тогда я буду уверена, что они не смогут больше забрать тебя. Боже, в ту страну... Семья твоего отца не даст тебе уехать, там у женщин нет никаких прав. Абсолютно. Женщины для них мусор. Я не могу…
- Мам, я знаю. Знаю. Мы обсуждали это уже миллион раз. - я всё же решаю рискнуть. - Прости, что не надела очки. Что заговорила с тем мужчиной.

Она пристально вглядывается вперед, закусывает губу, подносит руку ко рту — как будто остановить поток слов, не знаю каких — обвинительных или нежных. Морщит лоб, переводит взгляд на меня — проверяет, смотрю ли я на нее. Я смотрю. Начинает говорить с серьезным выражением лица.

- Люси, прости, что нам приходится так жить.
Потом морщится и снова смотрит на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как пару месяцев назад у меня начались первые месячные, а лицо и фигура меняются все больше и больше, она морщится все чаще и чаще. Может, мне просто кажется, но последнее время мой вид будто стал причинять ей боль, и она смотрит на меня все реже. Но может, мне кажется.

- Мама, я правда понимаю. - и я искренне понимаю. Мой отец — очень влиятельный человек с королевскими корнями, уходящими глубоко в историю какой-то страны (мама не говорит какой, не хочет, чтобы я начала гуглить и перепугалась). Фамилию его она тоже не говорит, по ее словам, по фамилии очень легко догадаться о национальности и стране. Он из такого места, где у матерей нет никаких законных прав на собственных детей. Один раз он уже увозил меня, но тогда у мамы был план и собственные связи. Мне было два года, когда она выкрала меня и пустилась в бега. Так началась наша жизнь с двумя новыми фамилиями и бесчисленно новыми штатами. Мы пользуемся одними и теми же удостоверениями и представляемся разными вариантами имен с этих удостоверений, чтобы у меня не было проблем с переводами из школы в школу, а вообще мама говорит, что и первые фальшивые удостоверения достать было непросто.