Ранний рассвет. Я на секунду открываю глаза и вижу, что мы припаркованы на обочине. Затем снова погружаюсь в сон. Пару часов спустя окончательно просыпаюсь и перебираюсь на переднее сидение.


Цифры на приборной панели Volvo высвечивают десять утра. Слепяще-голубое июньское утро, мы пересекаем границу Массачусетса. Большой зеленый знак приветствует надписью «BIENVENUE» и лозунгом штата: «ЖИВИ СВОБОДНЫМ ИЛИ УМРИ». Наш одиннадцатый штат — Нью-Гэмпшир.

«Живи свободным или умри». Свободны ли мы? Свободна ли я? Вечно в бегах, вечно в тревожном ожидании, когда вновь придется срываться с места.


— Добро пожаловать, — говорит мама, заметив, что я пытаюсь прочесть надпись, — «Бьенвеню» с французского — «Добро пожаловать».
— И так понятно, — отвечаю я и улыбаюсь ей одним уголком рта.


Это не надменность, нет. Я пытаюсь показать, что я мирно настроена и готова признать, что все в порядке, нормально и спокойно, как обычно. Спокойно до такой степени, что мы можем устроить Веселую Минутку Игривых Шуточек. Я поворачиваюсь, чтобы проверить, как там Аллен в клетке. Он под кайфом — я накормила его кошачьей мятой, чтобы успокоить бедные кошачьи нервишки, истрепавшиеся в дороге.


Мама закатывает глаза:


— Как скажете, Ваше Всезнайшество.


Многозначительно улыбается мне, бросает быстрые взгляды на дорогу, ведя машину по бесконечной ленте шоссе. То, что она улыбается и присоединяется к Веселой Минутке, означает, что этим утром мы не будем говорить о том, что из-за меня мы снова в бегах. Поняв, что отповедь отменяется, я расслабляюсь, напряжение спадает. Но надо быть осторожной и не задеть нечаянно больную тему, даже если я хочу извиниться. Мои извинения только спровоцируют ссору. Мамочкин урок гласит: никогда не возвращайся на место преступления.


По обе стороны дороги буйная растительность, сочные оттенки от лаймового до темно-зеленого: побеги берез, высоченные сосны, пушистые дубы и толстые клены. Зеленый мир под лазурным небом за пределами коричневого Volvo весел и полон жизни.


— Милая, так будет только до твоего совершеннолетия, хорошо? До того момента, пока я не буду уверена, что они не смогут снова отнять тебя. Увезти в другую страну, далеко от меня. Не дай Бог! Семья твоего отца ни за что бы не отпустила тебя. И то, как они обращаются с женщинами... У женщин нет вообще никаких прав. Они просто мусор. Я не могу....

— Мам, я знаю, я в курсе. Мы обсуждали это миллион раз, — я решаюсь воспользоваться моментом, — извини, что не надела солнечные очки. Извини, что привлекла внимание того человека.


Она буравит взглядом дорогу впереди, подносит руку к плотно сжатым губам, полагаю, чтобы остановить рвущиеся наружу слова, язвительные или любящие, не уверена. Лоб покрывается морщинами, когда она искоса бросает на меня еще один взгляд, проверяя, смотрю ли я в ответ. И я смотрю. Ее лицо становится серьезным.


— Люси, прости за такую жизнь, — она морщится и переводит взгляд на дорогу.


Я заметила, что с того момента, как несколько месяцев назад у меня начались месячные и мое лицо и тело начали меняться, она все чаще и чаще морщится. Может быть, это мое воображение, но в последнее время меня не покидает чувство, что мой вид причиняет ей боль. Так что она смотрит на меня все реже и реже. Ну, или это только кажется.


— Мам, честно, я понимаю.


Я говорю так, потому что это правда. Я понимаю. Мой отец — могущественный человек, чье родство и связи с королевской семьей какой-то страны уходит вглубь на несколько веков. Что за страна, мама никогда не скажет, чтобы я не погуглила и не разнервничалась. Не скажет она и фамилию, потому что, по ее словам, я сразу догадаюсь о стране и очень необычной национальности отца. Он из тех краев, где у матерей нет никаких прав на своих собственных детей. Так она говорит. Однажды отец уже пытался скрыться со мной, но у мамы был свой план и свои связи. Когда мне было два года, она выкрала меня и мы бежали. И с тех пор у нас два новых имени, и мы постоянно перемещаемся из штата в штат. Мы используем одни и те же ID и вариации официальных имен, чтобы можно было без проблем переводиться из школы в школу. Мама открыто говорит, что первые фальшивые документы достать было очень трудно.