Раннее утро. Я на секунду открываю глаза, чтобы увидеть, как мы останавливаемся на одной из бесчисленных заправок. И снова засыпаю. Спустя пару часов я окончательно просыпаюсь и пересаживаюсь на переднее пассажирское сиденье.

Стрелочные часы «Вольво» показывают десять утра. Мы покидаем Массачусетс, и ярко-голубое ранее июньское утро встречает нас большим зелёным знаком со словами «BIENVENUE» и с девизом штата «ЖИВИ СВОБОДНЫМ ИЛИ УМРИ». Это наш одиннадцатый штат — Нью-Гэмпшир.

“Живи свободным или умри. Но разве мы свободны? Разве я свободна? Мы всё время куда-то бежим. Вечно беспокоимся о чём-то, вновь и вновь”.

— Добро пожаловать, — говорит мама, заметив, как я произношу эти слова, — «Bienvenue» по-французски означает «добро пожаловать».

— Я догадалась по контексту, мам, — говорю я и улыбаюсь краешком губ. Не ухмыляюсь. Лишь пытаюсь показать, что я всё понимаю и соглашаюсь, что всё идёт нормально, обыденно — настолько, что мы можем посмеяться, подшучивая друг над другом. Я поворачиваюсь проверить, как там Аллен в своей клетке и вижу, что он разлёгся на кошачьей мяте, которой я кормила его, пытаясь успокоить.

Мама закатывает глаза:
– Как скажешь, всезнайка.
Она задумчиво улыбается мне, изредка глядя вперед, поскольку всё ещё едет по этому бесконечному шоссе. Раз улыбается и поддразнивает меня, значит не будет сегодня упрекать в том, что я виновата в этом последнем побеге. Я расслабляюсь, обрадовавшись, что мы сейчас не ссоримся. Но нужно соблюдать осторожность и не поднимать эту тему, даже если захочу извиниться. Это приведёт только к ссоре. Мамин урок: никогда не возвращайся на место преступления.

Обочины дороги наполнены зеленью всевозможных оттенков, от липового цвета до цвета дремучего леса – берёзовыми побегами, высокими соснами, пышными дубами и толстыми клёнами.

– Детка, эта жизнь… тебе ведь нет восемнадцати, да? Тогда я была бы уверена, что они не доберутся до тебя. Ещё одна страна позади. Боже, нет. Семья твоего отца, они никогда не позволят тебе уйти, они считают, что у женщин нет никаких прав. Для них мы никто. Мусор. Я не могу…

– Мам, я знаю. Знаю. Мы обсуждали это миллион раз, – я решила рискнуть, – Прости, что не надела тёмные очки, прости, что связалась с этим парнем.

Мама направляет взгляд вперёд, подносит руку ко рту и вдыхает воздух, наверное, чтобы сдержать рвущиеся оттуда слова – язвительные или любящие, не знаю. Она морщит свой лоб, когда видит, что я смотрю назад, а я как раз туда смотрю. Её лицо стало серьёзным.
– Люси, прости за такую жизнь, – она вздрагивает и вскоре снова поворачивается к дороге. Однако я заметила, что с тех пор как несколько месяцев тому назад моё тело и лицо начали всё сильнее и сильнее меняться, она тоже морщится всё сильнее и сильнее. Иногда, может я и выдумываю, но в последнее время мне кажется, что мой вид причиняет ей боль, поэтому она смотрит на меня всё меньше и меньше. Или мне так просто кажется.

– Мам, я правда всё поняла.
И я действительно всё понимаю. Мой отец – влиятельный человек, имеющий многовековые связи с королевской семьёй какой-то другой страны (мама не говорит, какой именно, не хочет, чтобы я гуглила и потом накручивала себя). Она не называет его фамилию, потому что его фамилия, по мнению мамы, позволит быстро понять из какой он страны и какая у него национальность. Он оттуда, где ,по её словам, матери не имеют никакого права забирать своих детей. Однажды отец уже пытался бежать со мной, но у мамы был план и были свои связи. Мне было два года, когда она вернула меня и мы сбежали. Теперь мы живём под новыми именами, постоянно меняя штаты. У нас всегда одни и те же документы, а все наши новые имена – лишь варианты указанных там официальных имён, ведь мне нужно иметь возможность легально переходить из школы в школу, кроме того, по словам мамы, получить эти поддельные документы было довольно сложно.