Едва рассвело. Открыв на мгновение глаза, я вижу, что мы припарковались на какой-то автостоянке. И снова засыпаю. Через пару часов, проснувшись окончательно, перебираюсь на переднее сидение.


Стрелки циферблата на приборной панели Вольво показывают десять утра. Стоит ранний безоблачно-яркий июньский день, когда мы выезжаем за границы Массачусетса и нас встречает большой зеленый плакат со словом _“BIENVENUE”_ и девизом штата _«Живи свободным или умри»._ Нью-Гэмпшир — наш одиннадцатый штат.


_Живи свободным или умри. Свободны ли мы? Свободна ли я? Постоянно убегая таким образом. Все время беспокоясь, когда этот сценарий начнет раскручиваться вновь._


«Добро пожаловать, — говорит мама, уловив мое бормотание. —_“Bienvenue”_ по-французски “добро пожаловать”».


«Мам, понятно без перевода», — уголки моих губ растягиваются в улыбке. Я не страдаю от избытка самомнения. Просто стараюсь изобразить согласие и готовность признать, что все, как всегда, нормально и не происходит ничего необычного — настолько нормально, что мы можем позволить себе добродушные подколки. Оборачиваюсь, чтобы проверить кошачью переноску с Алленом. Тот кайфует в ней от порции кошачьей мяты, которой я накормила его до отвала, чтобы не нервничал в машине.


Мама закатывает глаза: «Надо же, какая умная». Она задумчиво мне улыбается, бросая перед собой быстрые взгляды по мере того, как рулит по этой прямой и бесконечной автостраде. Тот факт, что мама улыбается и готова дальше обмениваться шуточками, означает, что этим утром она не намерена заводить разговор о масштабах моей вины в нашем последнем бегстве. Почувствовав облегчение от того, что в эту минуту мы не ругаемся, я расслабляю сведенные от напряжения плечи. Однако мне надо быть осторожной, нельзя провоцировать этот разговор, даже если тянет извиниться. Мои извинения только бы привели к ссоре. Урок от мамы: никогда не возвращайся на место преступления.


Обе стороны дороги утопают в роскошной зелени всевозможных сочных оттенков, от цвета лайма до глубокого окраса лесных деревьев — молодых березок, высоких сосен, дубов с густой листвой и раскидистых кленов. Мир вне этого коричневого Вольво полон зелени и счастья, и синевы, и умиротворения.


«Детка, такая жизнь…только до тех пор, пока тебе не исполнится восемнадцать, хорошо? Когда я буду точно знать, что они не смогут тебя снова забрать. В другую страну далеко от меня. Боже, нет. Эта семья твоего отца, они ни за что тебя не отпустят. А как там обращаются с женщинами, у них же нет никаких прав. Никаких. Женщины — просто мусор. Я не могу…»


«Мам, я знаю. Знаю. Мы обсуждали это в прямом смысле миллион раз». Я решаю воспользоваться шансом: «Извини, что не надела темные очки. Мне очень жаль, что я попалась на глаза тому человеку».


Мама пристально глядит вперед на дорогу, подносит руку к губам, затем втягивает их. Я догадываюсь, что так она удерживает слова — язвительные или ласковые, не уверена, какие. Морщинки у нее на лбу собираются гармошкой, когда она вновь окидывает меня косым взглядом, проверяя, смотрю ли я на нее. И я смотрю. Ее лицо приобрело серьезное выражение: «Люси, мне жаль, что у нас такая жизнь». Она морщится, как от боли, и тут же вновь глядит на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как несколько месяцев назад у меня установился месячный цикл, а мое тело и лицо всё больше и больше менялись, мама все чаще и чаще морщилась. Может, это мои фантазии, но в последнее время иногда возникает ощущение, что мой вид задевает ее, поэтому она и смотрит на меня все меньше и меньше. Или это только кажется.


«Мам, правда. Я все понимаю». Так оно и есть, я понимаю все. Мой отец — влиятельный человек, имеющий вековые связи с королевскими особами одной из стран (мама ни за что не скажет, какой, потому что не хочет, чтобы я гуглила информацию и доводила себя до невроза). Мама ни за что не назовет фамилию отца, ведь по ней, как она говорит, можно быстро вычислить его страну и точную национальность. Он родом из тех мест, где, по ее словам, матери вообще не имеют никаких законных прав на то, чтобы вернуть своего ребенка. Однажды отец уже пытался скрыться со мной. Но у мамы имелся план и собственные связи. Мне было два года, когда она выкрала меня обратно и мы сбежали. И теперь обе живем под новыми именами, всё время переезжая в новые штаты. Мы постоянно используем одни и те же идентификационные карты и варианты наших официальных имен, значащихся в них. Ведь мне надо иметь возможность без проблем переходить в новые школы, и, если честно, мама говорит, что было очень непросто достать первые липовые удостоверения личности.