Ранний рассвет. Проснувшись на секунду, я вижу, что мы на стоим на парковке. Снова засыпаю. Пару часов спустя я полностью просыпаюсь и перелезаю на переднее сиденье.

Часы Вольво показывают десять утра. Ранним голубым июньским утром мы выезжаем за границу Массачусетса, нас встречает большой зелёный знак со словом BIENVENUE и девизом штата: ЖИВИ СВОБОДНО ИЛИ УМРИ. Наш одиннадцатый штат – Нью-Гэмпшир.

Живи свободно или умри. Свободны ли мы? Свободна ли я? Всё время в бегах. Постоянно переживать о том, когда всё повторится.

— Добро пожаловать, — говорит мама, замечая движение моих губ. — Bienvenue на французском означает «добро пожаловать».

— Это ясно из контекста, мам, — говорю я и улыбаюсь ей уголками губ. Я не самодовольна. Я пытаюсь показать, что готова согласиться с тем, что всё идёт как обычно, и принимаю это, - настолько, что мы можем дружелюбно подшучивать друг над другом. Я оборачиваюсь, чтобы проверить Аллена в клетке, где он отдыхает после кошачьей мяты, которой я его накормила, чтобы он легче переносил дорогу.

Мама закатывает глаза:
— Как скажешь, всезнайка, — она задумчиво улыбается мне, поглядывая вперед, пока едет по этому бесконечному шоссе. Тот факт, что она улыбается и подкалывает меня в ответ, означает, что этим утром она не собирается поднимать вопрос о том, что я виновата в этом побеге. Почувствовав облегчение оттого, что сейчас мы не ругаемся, я расслабила плечи. Но нужно быть осторожной, нельзя затрагивать эту тему, даже если я хочу извиниться. Мои извинения приведут лишь к ссоре. Мамин урок: никогда не возвращайся на место преступления.

Ярко-зелёные обочины всевозможных густых оттенков – от лаймового до цвета глубокого леса, в березовых саженцах, высоких соснах, пышных дубах и толстых кленах. Мир за пределами этого коричневого Вольво зелёный и счастливый, голубой и насыщенный.

— Детка, эта жизнь… пока тебе не исполнится восемнадцать, хорошо? Пока я не буду уверена в том, что они не заберут тебя снова. Чужая страна вдали от меня. Боже, нет. Семья твоего отца, они никогда не позволят тебе уйти, и это их отношение к женщинам, они не имеют прав. Они никто. Как к мусору. Я не могу…

— Мам, я знаю. Я знаю. Мы обсуждали это миллион раз, — я решаю воспользоваться случаем. — Извини, что не надела солнцезащитные очки. Извини, что связалась с этим человеком.

Она смотрит на дорогу, подносит руку к губам, прикусывая их, наверное, чтобы сдержать свои собственные слова — язвительные или ласковые, не знаю. Она морщит лоб, когда поглядывает на меня краем глаза, проверяя, смотрю ли я назад, и я смотрю. У нее серьезное лицо. «Люси, я сожалею о такой жизни». Она хмурится и снова отворачивается на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как у меня начались месячные несколько месяцев назад, с того момента, как мое тело и лицо все больше менялись, она все больше хмурилась. Возможно, это только в моей голове, но в последнее время мне порой кажется, что мой вид причиняет ей боль, поэтому она смотрит на меня все меньше. Или так только кажется.

— Мам, правда. Я понимаю, — потому что я и вправду понимаю. Мой отец – влиятельный человек с многовековыми связями с королевской семьей в какой-то другой стране (мама не скажет, в какой именно, потому что не хочет, чтобы я гуглила и пугала себя). Она не скажет его фамилию, потому что его фамилия, как она говорит, сразу выдаст его страну, его очень специфическую национальность. Он из тех мест, где, по её словам, матери не имеют никакого законного права забрать своих собственных детей. Однажды он уже пытался скрыться со мной, но у мамы был план, и у мамы были свои связи. Мне было два года, когда она выкрала меня обратно, и мы сбежали. А сейчас эта жизнь с двумя новыми именами и постоянно новыми штатами. Мы всегда используем одни и те же документы и разные вариации имен из этих документов, чтобы была возможность перейти в новые школы, и, если честно, мама говорит, что первые поддельные документы было очень трудно достать.