Начинает светать. Я на миг открываю глаза, вижу, что мы на какой-то придорожной стоянке, и опять засыпаю. Спустя пару часов окончательно просыпаюсь и перебираюсь на переднее сидение.

Ярко-голубое раннее утро начала июня, стрелки часов на панели нашего "Вольво" показывают десять. Мы проезжаем границу Массачусетса. Нас приветствует большой зелёный дорожный знак с надписью "BIENVENUE" и девизом штата "Живи свободным или умри". Нью-Гемпшир, наш одиннадцатый по счёту штат.

"Живи свободным или умри". А мы свободны? А я? Мы постоянно в бегах, как сейчас. Всегда боимся и ждём, что всё опять повторится.

— "Добро пожаловать", — мама заметила, что я беззвучно произношу эти слова. — "Bienvenue" по французски "добро пожаловать".

— Я, вроде как, догадалась, мам, — отвечаю я и улыбаюсь ей уголком рта. Я не хвастаюсь. Я просто делаю вид, что радостно принимаю происходящее, что всё нормально, что мы с ней можем шутить, как в счастливые времена.

Я оборачиваюсь посмотреть, как там Аллен в своей переноске. Он наслаждается кошачьей мятой, которой я его угостила, чтобы легче переносил поездку в машине.

Мама закатывает глаза.
— Ну надо же, какая всезнайка, — она старательно улыбается мне, бросая быстрые взгляды вперёд, на бесконечную трассу. Она принимает шутку, а значит, этим утром не станет меня упрекать за очередной наш побег. Сейчас мы не ссоримся, и я могу немного расслабиться.

Но надо быть осторожной и не поднимать эту тему, даже если я хочу извиниться. Мои оправдания приведут только к ссоре. Урок от мамы — никогда не возвращайся на место преступления.

По сторонам дороги — яркая зелень всех оттенков, от лайма до глубокого тёмного-зелёного: молоденькие берёзы, высокие сосны, ветвистые дубы и густые клёны. Мир за пределами нашего коричневого "Вольво" полон счастья, зелени и синевы.

— Детка, такая жизнь... это только пока тебе не исполнится восемнадцать, ты понимаешь? Пока я не буду знать наверняка, что они больше не смогут тебя забрать. Господи, нет. Семья твоего отца никогда не оставит тебя в покое, а как там относятся к женщинам... у них нет никаких прав. Совсем никаких. Женщины там — просто мусор. Я не могу...

— Мам, я знаю, знаю. Мы миллион раз это обсуждали, — я всё же решила использовать шанс. — Прости, что не надела солнечные очки. Что прицепился тот тип.

Мама глядит на трассу перед собой, прижимает ладонь ко рту — должно быть, закусила губы, сдерживая слова, не знаю, язвительные или ласковые. Наморщив лоб, она бросает на меня ещё один взгляд — проверяет, смотрю ли я на неё. Смотрю. Её лицо становится очень серьёзным.

— Мне жаль, что нам приходится так жить, Люси.
Она морщится, и вскоре опять переводит взгляд на дорогу.

Я заметила, что с тех пор, как несколько месяцев назад у меня начались менструации, с тех пор, как мои лицо и тело стали всё заметнее изменяться, мама всё чаще так кривится. А временами, хотя может, мне только так кажется, я чувствую, что её раздражает мой вид, и она реже на меня смотрит. Ну, или мне это кажется.

— Мам, в самом деле. Я поняла.

Да, правда, я поняла. Отец — могущественный человек с обширными и старинными связями в королевском семействе чужой страны (мама не скажет, какой, не хочет, чтобы я гуглила, боится, что это нас выдаст).

Она не скажет его фамилию — считает, что по фамилии можно с лёгкостью определить и страну отца, и его экзотичную национальность. Она говорит, в той стране матери не имеют совсем никаких законных прав на детей.

Отец когда-то уже попытался скрыться со мной, но у мамы на этот случай имелся план. Едва появилась возможность — мне тогда было два года — она выкрала меня у отца, и мы с ней бежали. И вот теперь мы живём с новыми именами и постоянно меняем штаты.

Мы пользуемся всё время одними и теми же удостоверениями личности, но с разными вариациями прописанных в них формальных имён, поскольку в новом штате мне каждый раз приходится оформлять перевод в новую школу, а мама говорит, что вообще-то и первые поддельные удостоверения получить было довольно трудно.