Рассвело. Продираю глаза на миг, вижу, что мы на какой-то парковке. Отрубаюсь. Оживаю только через несколько часов, перелезаю на переднее сиденье.


Стрелки часов на приборной панели показывают десять. Этим ясным июньским утром мы покидаем Массачусетс, а навстречу нам несётся зелёный знак с огромным «бьенвеню». Ниже девиз: «живи свободно или умри». Наш одиннадцатый по счёту штат — Нью-Гэмпшир.


Живи свободно или умри. Свободны ли мы? Я? Вечно бежим прочь сломя голову, в страхе ждём, когда круг опять замкнётся.


— Добро пожаловать. — Мама заметила, как я шевелю губами. — «Бьенвеню» это по-французски «добро пожаловать».


— Уж сама догадалась, — ухмыляюсь я лукаво краем губ. Без желчи совсем. Просто хочу сказать, мол, забудем, и пусть всё будет как прежде. И давай уже друг над другом подтрунивать, это весело. Поворачиваюсь проведать, как там Аллен в переноске. Развалился и дрыхнет. Я ведь напичкала его валерьянкой, чтобы в дороге не изводился.


— Ой, умная ты наша. — улыбается мама задумчиво, в шутку закатывая глаза. Ну, раз трунит в ответ, значит, пока не станет ругаться, что в этот раз сорвались с места из-за меня. Ссоры на время избежали, и я расслабленно опускаю плечи. Но всё равно нужно быть начеку, не поднять темы ненароком, даже если потянет извиниться. Разорёмся друг на друга и только. Мамин урок: на место преступления не возвращайся!


По обочинам шоссе тянутся две стены зелени всех оттенков: от светлого липового, до зловещего чащобного. Мелькают молоденькие берёзки, высятся могучие сосны, из-за великанов-дубов выглядывают сочные кленовые кроны. Мир за окнами нашей бурой Вольво полнится зеленью и синевой. Полнится счастьем.


— Родная, такая жизнь... потерпи её до восемнадцати. Тогда тебя уже не заберут. Если опять увезут через полмира... я не вынесу. Не смогу. Семья твоего папаши в жизни тебя не отпустит. У них женщинам голоса подать нельзя. Ничего нельзя. Ни-че-го. Что бабы? Отребье. Я не могу...


— Мам, знаю. Всё знаю. Миллион раз уже обсуждали. — Нельзя упустить возможности: — И это, прости, что забыла про очки. И что тот мужик меня заметил.


Не отрываясь от шоссе, мама подносит кулак к поджатым губам. Видно, чтобы сдержаться. Не знаю, подколоть меня хотела или утешить. Лоб собирается морщинами, она вновь косится на меня — смотрю я в ответ или нет. Смотрю, не отвожу глаз. На её лице знакомая угрюмая тень.


— Люси, прости за такую жизнь. — Она вздрагивает и отворачивается к дороге. Я заметила, что как пару месяцев назад у меня начались месячные, и я стала преображаться, маму так передёргивает всё чаще и чаще. Пусть накручиваю, но такое чувство, будто ей грустно на меня смотреть, потому и взглядами мы встречаемся реже и реже. Может, кажется, конечно.


— Мам, серьёзно, я всё понимаю, — Правда понимаю. Мой отец — очень влиятельный человек из старинного рода, приближённого к королевской семье, знает при дворе нужных людей (мама не раскрывает, в какой стране, иначе полезу в интернет и только нервы себе измотаю). Фамилии тоже не называет, потому что по ней легко вычислить, откуда он. А там, говорит, по закону матерям нечего и надеяться забрать детей. Отец уже пытался меня отнять, но оказалось, не он один строит планы и знает нужных людей. Мама выкрала меня, когда мне было два, и мы сбежали. С тех пор так без конца меняем имена, без конца переезжаем из штата в штат. Называем всегда друг друга как в документах, даже наедине — чтобы не заподозрили. Мне ведь нужно официально переводиться в новые школы. Мама как-то обмолвилась, что труднее всего было подделать самые первые документы.