Чуть брезжит рассвет. Приоткрыв глаза, вижу какую-то парковку, где мы останавливаемся передохнуть, и снова проваливаюсь в сон. Окончательно проснувшись пару часов спустя, перелезаю вперёд на пассажирское сиденье.

Если верить стрелкам часов на приборной панели «вольво», уже десять, и в лазури июньского утра мы покидаем Массачусетс. Граница нового штата встречает нас большим зелёным знаком со словом «BIENVENUE» и девизом «ЖИВИ СВОБОДНЫМ ИЛИ УМРИ». Нью-Гэмпшир, наш одиннадцатый штат.

Живи свободным или умри. Можно ли назвать нас свободными? А меня? Всегда в бегах. Вечно настороже, в постоянном страхе, что всё вдруг закрутится заново.

– Bienvenue, – поясняет мама, замечая, как я перекатываю на губах слово. – Добро пожаловать, по-французски.

– Да кто бы не догадался, ма? – Я слегка улыбаюсь уголком рта, не паясничая, а лишь показывая готовность верить в обыденность и нормальность происходящего. Настолько, что шутливые подколки вполне уместны, как в самые беззаботные из деньков. Оборачиваюсь назад, проверить переноску с расслабленным Алленом, накормленным кошачьей мятой, чтобы избавить его от нервотрёпки автомобильного путешествия.

Мама коротко закатывает глаза.

– Ой, как скажешь, всезнайка.

Она задумчиво улыбается мне, не забывая поглядывать на бесконечную ленту шоссе, по которой мчится машина. Улыбка и готовность подыграть значат, что этим утром она не настроена вспоминать о моей вине в нынешнем забеге. От облегчения, что сию минуту мы избежим препирательств, у меня расслабляются плечи. Но чтобы не поднять больную тему самой, стоит выбирать выражения, пусть так и подмывает извиниться. Мои сожаления лишь подольют масла в огонь. Мамин урок: не возвращайся на место преступления.

По обе стороны от нас проносятся яркие, сочные кроны всех оттенков зелёного, от лайма до глубокой лесной темени: стройные берёзы, высокие сосны, пышные дубы и толстенные клёны. Мир снаружи коричневого «вольво» свеж и счастлив, небесно-чист и полон жизни.

– Милая, так будет не всегда... понимаешь? Когда тебе исполнится восемнадцать, я буду уверена, что они заберут тебя снова. В ту другую страну, подальше от меня. Упаси Бог. Семья твоего отца никогда не оставит тебя в покое, а их отношение... Женщины там бесправны. Они мусор. Ничто. Я не могу...

– Мам, я знаю. Знаю. Мы обсуждали это миллион раз.

Пожалуй, время рискнуть.

– Прости, что не надела тёмные очки. Прости, что привлекла внимание того человека.

Её взгляд прикован к дороге, а рука поднимается к губам: она посасывает костяшку пальца, словно сдерживая собственные слова – язвительные или исполненные любви, я не уверена. Морщины на лбу собираются гармошкой, когда она скашивает на меня взгляд, – смотрю ли я? – да, смотрю. Её лицо серьёзнеет.

– Люси, прости, что нам приходится так жить.

Она мимолетно морщится, и снова фокусируется на дороге. С тех пор, как несколько месяцев назад начался мой менструальный цикл, с изменениями в моём лице и теле, гримаса этого короткого болезненного укола появляется на её лице всё чаще. Может я выдумываю, но иногда похоже, что взгляд на меня причиняет ей страдания, и она просто избегает смотреть лишний раз. Или так кажется.

– Мам, ну правда. Я уяснила.

Действительно уяснила. Мой отец очень влиятельный человек с многовековыми связями на самом верху в той «другой» стране. Мама не скажет, в какой, не хочет, чтобы я гуглила и изводила себя. Не назовёт и фамилию, что мгновенно выдаст и страну, и национальность отца. По её словам, он родом из мест, где закон не позволяет матерям забирать собственных детей. Однажды он пытался скрыться со мною вместе, но у мамы нашёлся и план, и собственные связи. Она выкрала меня, двухлетку, и с тех пор мы бежим. Вся наша жизнь – два новых имени и калейдоскоп штатов. Цифры в документах одни и те же, варьируются лишь имена, хотя бы до тех пор, пока мне нужно будет официально переводиться в новые школы, но будем откровенны, – словами мамы, – начальный комплект поддельных документов было очень непросто достать.