Гретхен: триллер. Шеннон Кёрк
Светало. Я приоткрыла глаза, спросонья увидела, что мы припарковались на какой-то стоянке и снова заснула. Через пару часов я окончательно проснулась и перебралась на переднее пассажирское сиденье.
Стрелки на часах нашей «Volvo» показывали 10 утра. Светло-голубым июньским утром мы выехали из штата Массачусетс, где большим зеленым знаком со словами «Bienvenue» и девизом «Живи свободно или умри» приветствовал нас Нью-Гэмпшир, наш одиннадцатый штат.
«Живи свободно или умри. Свободны ли мы? Свободна ли я, постоянно убегающая и без конца переживающая о том, когда всё это начнется по новой?»
- Добро пожаловать, — перевела мама, увидев, как я что-то бормочу себе под нос. — «Bienvenue» — это по-французски «добро пожаловать».
- Я догадалась по смыслу, мам, — ответила я ухмыльнувшись. Я не пытаюсь казаться самодовольной, лишь даю понять, что всё понимаю, со всем согласна, всё нормально и в порядке вещей — настолько, что мы можем непринужденно болтать. Я оборачиваюсь, чтобы проверить, как там Аллен, — забалдел в клетке от слишком большой дозы валерьянки, которую я дала ему, чтобы он не нервничал в дороге.
Мама закатила глаза.
- Посмотрите, какая умная, — она заботливо улыбнулась мне и перевела взгляд на бесконечное шоссе. Ее улыбка и игривый тон — верный знак: этим утром она не собирается припоминать, что на этот раз мы в бегах из-за меня. Осознав это, я с облегчением расслабила напряженные плечи. Но мне надо быть осторожной, не стоит самой заводить эту тему, даже если хочется попросить прощения. Мои попытки извиниться по-любому закончатся ссорой. «Никогда не возвращайся на место преступления» — мамина школа.
Дорога с обеих сторон утопала в зелени: все оттенки зеленого от лаймовогодо глубокого цвета лесной чащи передавали молодые березы, высокие сосны, развесистые дубы и массивные клены. Мир за корпусом «Volvo» окутан зеленью, счастьем, голубизной и полноценностью.
- Малыш, такая жизнь… она только пока тебе не исполнится 18, хорошо? Тогда я буду точно знать, что они снова не отберут тебя. Не увезут в другую страну, подальше от меня. Семья твоего отца, они никогда не отпустит тебя, а то, как они обращаются с женщинами, — у них просто нет прав. Совсем. Женщины, как мусор. Я не могу…
- Мам, да поняла я, поняла. Мы это уже миллион раз обсуждали. — Я решила попробовать. — Прости, что не надела солнечные очки. Прости, что привлекла внимание того мужика.
Она уставилась на дорогу, поднесла руку к губам, поджала их, чтобы, как мне показалось, не сболтнуть лишнего — съязвить или подбодрить — не понятно. Она нахмурилась, взглянула на меня, чтобы проверить, смотрю ли я на нее. Я смотрела. Ее лицо было серьезным.
- Люси, мне жаль, что мы так живем. — Она вздрогнула и поспешно перевела взгляд на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как пару месяцев назад у меня начались месячные, и мое тело и лицо начали всё больше меняться, она всё чаще и чаще вздрагивает. Порой, возможно, я сама это выдумала, но в последнее время ей как будто больно на меня смотреть, и она всё реже и реже это делает. Или это мне так кажется.
- Мам, ну правда. Я поняла. — И это правда: я поняла. Мой отец — влиятельный человек, имеющий допотоные связи с какой-то заграничной королевской семьей (мама не говорит мне какой именно, потому что не хочет, чтобы я нашла их в интернете и испугалась). Она не называет его фамилию, потому что по ней я легко смогу вычислить страну и его характерную национальность. По ее словам, он родом из мест, где у женщин нет никаких юридических прав на своих детей. Он уже пытался сбежать со мной, но у мамы был план, и свои связи. Мне было два года, когда она выкрала меня у него, и мы сбежали. Вот так мы и живем: новые имена, постоянно сменяющиеся штаты. Мы пользуемся одними и теми же документами с фальшивыми именами, чтобы меня без проблем переводили из школы в школу. Мама говорит, достать первые фальшивые документы было нелегко.