Гретчен

Светает. Я на мгновение просыпаюсь. Мы остановились на парковке в зоне отдыха. Снова засыпаю. Через пару часов просыпаюсь окончательно и залезаю на переднее сидение.

Стрелочные часы в машине показывают десять. Ясным июньским утром мы пересекаем границу Массачусетса. Нас приветствует большой зеленый знак со словом «Bienvenue» и лозунгом «Свобода или смерть». Нью-Хемпшир, наш одиннадцатый штат.

Свобода или смерть. А мы свободны? А я свободна? Все время в бегах. Постоянно боюсь, что все опять придется начинать сначала.

– Добро пожаловать, – говорит мама, буквально срывая у меня с языка. – «Bienvenue» это по-французски.

– И так можно понять, мам, – говорю я в ответ, ухмыляясь ей уголком рта.
Я не хвастаюсь. Просто пытаюсь показать, что смирилась, что у нас все нормально – по крайней мере, можно немного пошутить. Я оборачиваюсь проверить Аллена. Сидит вялый в клетке, я закормила его кошачьей мятой, чтобы не нервничал в дороге.

Мама делает круглые глаза.
– Вот умная выискалась.
Она ведет машину по бесконечной дороге и смотрит на меня с заботливой улыбкой на лице, изредка поглядывая вперед. Мама улыбается и шутит в ответ. Это значит, что, по крайней мере, этим утром, она не собирается скандалить и отчитывать меня за наше последнее бегство. К счастью, ссоры не предвидится, я расслабляю плечи. Но следует быть осторожнее, если хочется загладить вину, лучше вообще не поднимать эту тему. Прямые извинения как раз могут привести к скандалу. Урок матери: никогда не возвращаться на место преступления.

Обе стороны дороги пестрят самыми различными оттенками зеленого, от светлого лайма до густого цвета лесной листвы: молодые березки, высокие сосны, смолистые клены и покрытые листьями дубы. Мир за окном «Вольво» такой яркий, разноцветный и счастливый.

– Малышка, это все…пока тебе восемнадцать не исполнится, хорошо? Тогда они не смогут забрать тебя у меня. Не смогут увезти в другую страну. Боже, только не это. Семья твоего отца никогда бы тебя не отпустила. А уж как они обращаются с женщинами. Для них мы бесправные существа. Пустое место. Мусор. Я не могу…

– Мам, я знаю. Знаю. Мы уже миллион раз об этом говорили.
Я делаю отчаянную попытку.
– Прости, что не надела солнцезащитные очки. Прости, что привлекла внимание того мужчины.

Мама опять смотрит на дорогу. Она касается рукой своих сжатых губ. Думаю, так она пытается сдержать рвущиеся наружу слова – язвительные или нежные, точно не знаю. Она морщит лоб, отчего он становится похож на гармошку. Мама искоса поглядывает на меня, проверяет, отвернулась ли я. Так и есть. Она снова делает серьезное лицо.
– Люси, мне правда жаль, что нам приходится так жить.
Она морщится и опять смотрит на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как несколько месяцев назад мое лицо и тело стали меняться и начались месячные, мама стала морщиться чаще. Иногда я думаю, что просто себя накручиваю, но ощущение, что ей тяжело смотреть на меня все равно не исчезает. Или мне просто так кажется.

– Мам, серьезно. Я все понимаю.

Правда понимаю. Мой отец могущественный человек с многовековыми связями во властных структурах, живет в какой-то другой стране (мама не говорит в какой, не хочет, чтобы я «гуглила» и накручивала себя). Она не называет его фамилию, потому что по ней, судя по ее словам, можно сразу же определить и страну, и его редкую национальность. Там, где он живет, у матерей нет никаких прав на своих детей. Он уже пытался похитить меня, но у мамы тоже имелся план и кое-какие связи. Мне было два года, когда она смогла выкрасть меня обратно и ударилась в бега. С тех пор так и живем: взяли новые имена и колесим по разным штатам. С тех пор, как мне понадобилось без проблем вливаться в разные школьные коллективы, мы называем друг друга теми же именами, что в документах. Мама призналась, что первые поддельные документы было очень трудно достать.