Рассвет едва забрезжил. Я на секунду открываю глаза, вижу, что мы на какой‐то автомобильной стоянке у шоссе, и вновь засыпаю. Через пару часов просыпаюсь окончательно и перебираюсь на переднее сиденье.

Стрелки часов на приборной панели «вольво» показывают десять. Пронзительно синим ранним июньским утром мы покидаем Массачусетс, и на границе штата нас приветствует огромный зеленый щит с надписью «Bienvenue» и девизом « Живи свободным или умри». Наш одиннадцатый штат — Нью-Гэмпшир.

Живи свободным или умри. А мы свободны? И я? Всё время в бегах. Вечно в страхе, что всё начнется сначала.

— Добро пожаловать, — поясняет мама, заметив, как я беззвучно произношу слово. — «Bienvenue» — по-французски значит «добро пожаловать».

— Ага, ма, уже дошло из контекста, — говорю я, едва заметно улыбаясь.

Я не выпендриваюсь, пытаюсь показать, что всё понимаю, согласна с ней, всё в порядке и всё, как обычно, настолько, что можно подшучивать друг над другом, как в старые добрые времена. Поворачиваюсь к кошачьей клетке, чтобы взглянуть на Аллена, притихшего от котовника, которым я его перекормила для успокоения нервишек.

Мама закатывает глаза.

— Видали острячку-самоучку?

Она задумчиво улыбается, не сводя глаз с дороги впереди, и ведёт машину по бесконечному шоссе. Мама улыбается и подшучивает, значит, сегодня утром меня не будут обвинять в нашем бегстве. С облегчением расслабляю плечи — в ближайшее время разборок не ожидается. Но бдительность не помешает, и я не собираюсь поднимать эту тему, даже для того, чтобы извиниться. Извинения только приведут к ссоре. Я хорошо усвоила мамин урок: никогда не возвращаться на место преступления.

Обочины шоссе покрыты буйной зеленью, всей гаммы насыщенных оттенков — от жёлто-зелёного до цвета густой лесной поросли. Там и молодняк берёз, высокие сосны, шелестящие листвой дубы и толстые клёны. Мир за окном коричневого «вольво» зелёный и счастливый, лазурный и обильный.

— Дочка, эта жизнь... потерпи, пока не исполнится восемнадцать, ладно? Тогда тебя не отнимут, не увезут в другую страну, далеко-далеко. Господи, только не это. Семейка твоего отца, да они никогда тебя не отпустят, а как у них относятся к женщинам... те бесправны. Абсолютно. Женщины для них — отребье. Не могу...

— Мам, я знаю, знаю. Мы с тобой миллион раз это обсуждали.

Я решила воспользоваться случаем.

— Прости, что не надела темные очки. Прости, что разговариваала с тем человеком.

Она смотрит на дорогу впереди, подносит руку к губам, кусает, словно хочет удержать слова, язвительные или любящие, не знаю. Хмурится так, что на лбу собираются складки, косится, проверяя, что я не смотрю — и я отворачиваюсь. Лицо у неё сейчас серьёзное.

— Люси, прости, что у нас такая жизнь.

Она хмурится и снова смотрит на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как несколько месяцев назад у меня пошли месячные, и тело и лицо начали меняться, она хмурится всё чаще и чаще. Иногда — может, это фантазии — кажется, что ей больно на меня смотреть, и она всё реже глядит в мою сторону. Или только кажется.

— Мама, правда, я понимаю.

Ведь я действительно понимаю. Мой отец — могущественный человек, его семья веками связана с королевским двором в какой-то другой стране. ( В какой — мама ни за что не расскажет, не хочет, чтобы я гуглила и пугалась). И фамилии не скажет, потому что та сразу выдает его национальность и страну. В той стране, по маминым словам, матери не имеют прав на детей. Отец уже пытался раньше меня похитить, но у мама воспользовалась своими связями и планами. Мне было два года, когда она выкрала меня, мы бежали и теперь живем под другими именами и постоянно кочуем из штата в штат. Удостоверения личности и официальные имена не меняем, потому что мне приходится переходить из школы в школу, и, как рассказывает мама, эти фальшивки достать было нелегко.