Рассвет. Я открываю глаза на несколько секунд и, увидев, что мы стоим на некой парковке, снова засыпаю. Через пару часов я просыпаюсь окончательно и перелезаю на переднее сидение.


Стрелки часов нашего Вольво показывают 10 утра. За окном лазурное июньское утро. Мы выезжаем из штата Массачусетс, где нас встречает большой зеленый знак со словом “BIENVENUE” и девизом штата: «ЖИВИ СВОБОДНО ИЛИ УМРИ». Наш одиннадцатый штат – Нью-Гэмпшир.


Живи свободно или умри. Свободны ли мы? Свободна ли я? Бесконечная смена городов и жизнь с мыслью о том, что вскоре все повторится снова.


– Добро пожаловать, – говорит мама, случайно заметив мое беззвучное шевеление губами. – “Bienvenue” по-французски означает «добро пожаловать».


– Я как бы уже догадалась, мам, – говорю я и бросаю ей едва заметную улыбку. Я не умничаю. Я просто пытаюсь показать, что все, что с нами происходит, – нормально и совершенно обыденно, настолько, что мы можем весело провести время, подшучивая друг над другом. Обернувшись, я смотрю на Аллена, сладко дремлющего в своей клетке на кошачьей мяте, которой я перекормила его, чтоб успокоить в дороге.


– Вы посмотрите на эту всезнайку, – закатив глаза, произносит мама. Она задумчиво улыбается, поглядывая вперед на бесконечную дорогу. Ее улыбка и игривый настрой говорят о том, что этим утром она не собирается упрекать меня в столь позднем отъезде. Убедившись, что мы сейчас не ругаемся, я расслабляю плечи. Но мне следует быть на чеку и ни в коем случае не поднимать эту тему, даже если я захочу попросить прощения. Мое извинение приведет лишь с ссоре. Урок от мамы: никогда не возвращайся на место преступления.


Обочины дорог утопают во всех оттенках зеленого: от салатового до малахитового на молодых березах, высоких соснах, лиственных дубах и раскидистых кленах. Мир за окном этого коричневого Вольво зеленый, счастливый, лазурный и многогранный.


– Детка, эта жизнь… только пока тебе не исполнится 18, хорошо? Если бы я знала наверняка, что они не заберут тебя снова. Другая страна вдали от меня. Боже, нет. Семья твоего отца, они никогда тебя не отпустят. И то, как они обращаются с женщинами. У них нет прав. Ни у одной. Женщины - это мусор. Я не могу…


– Мам, я знаю, знаю. Мы говорили об этом уже миллион раз, – я все-таки решила рискнуть, – Извини, что не надела солнечные очки. Извини, что заговорила с тем парнем.


Она пристально смотрит на дорогу впереди, поднеся руку ко втянутым губам, вероятно, чтобы не произнести ни слова – едкого или нежного– я не знаю. Я замечаю, что ее лоб собрался в гармошку, когда она бросает еще один быстрый взгляд в мою сторону, чтоб убедиться в моем участии. Ее лицо стало серьезным.


– Люси, прости за такую жизнь, – Она вздрагивает и снова смотрит на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как пару месяцев назад у меня начались критические дни, она стала вздрагивать все чаще. Возможно, это плод моих воображений, но иногда, у меня появляется ощущение, что ей больно смотреть на меня, и поэтому она делает это все меньше и меньше. Или мне так кажется.


– Мам, правда. Я поняла, – говорю я. Потому что мне и впрямь все понятно. Мой отец – влиятельный человек с давними связями в правительстве некой страны (мама не говорит какой именно, потому что не хочет, чтоб я загуглила и, расчувствовавшись, вышла с ним на связь). Она не выдает мне его фамилию, потому что, с ее слов, по его фамилии можно легко определить характерную для нее национальность и страну. Он живет там, где, по ее рассказам, мать не имеет права забрать ребенка в свою страну. Он уже пытался скрыться со мной однажды, но у мамы был свой план и свои связи. Мне было два года, когда она украла меня, и мы сбежали. И теперь мы живем под двумя новыми именами и постоянно меняем штаты. Мы всегда используем одни и те же документы, используя различные варианты имен, так как мне необходимо без проблем переходить из одной школы в другую, и, если честно, мама говорит, что первые поддельные документы было достаточно трудно достать.