Раннее-раннее утро. Едва успев сообразить, где мы находимся, — на парковке, в зоне для отдыха у шоссе — я снова проваливаюсь в сон. Пару часов спустя пробуждаюсь окончательно и переползаю на переднее пассажирское кресло.


Стрелки часов в машине показывают ровно десять. Стоит погожее июньское утро. Огромный зелёный знак приветствует нас, когда мы выезжаем за пределы Массачусетса. На нём — слово «BIENVENUE» и девиз «Живи свободным или умри». Нью-Гэмпшир — наш одиннадцатый по счёту штат.


«Живи свободным или умри. Мы без конца в бегах, а тревога, что в любой момент придется снова менять координаты на карте, не отпускает ни днём, ни ночью. А мы свободны вообще? Я — свободна?»


— «Добро пожаловать», — произносит мама, заметив, как я беззвучно шевелю губами, — «Bienvenue» по-французски — «добро пожаловать».


— Невелика загадка, мам, — отвечаю с ухмылкой.


Я не выделываюсь, лишь пытаюсь показать, что смирилась и буду тише воды, ниже травы, что между нами всё осталось как прежде, и можно временами подтрунивать друг над другом. Оборачиваюсь проверить в переноске Аллена — усатый лежит, балдеет. В надежде укротить нервишки я напичкала любимца кошачьей мятой.


Она закатывает глаза.


— Да мне без разницы, Извилинка.


Мама задумчиво улыбается мне, бросая беглые взгляды на дорогу, пока ведет машину вдоль бескрайнего шоссе. Раз улыбается и не прочь поддеть, значит, этим утром она не намерена разоряться о том, как же я виновата, что нам опять пришлось дать дёру. Мы не ругаемся, и я с облегчением расслабляю напряженные плечи. Но все же нужно быть осмотрительной, не стоит первой поднимать эту тему, даже если хочу извиниться. Извинения приведут только к ссоре. Не возвращайся на место преступления — она же и втемяшила мне в голову.


С обеих сторон дорога тонет в море зелени всех оттенков — от лаймового до глубокого тёмно-зеленого — в молоденьких березках, высоких соснах, кудрявых дубах и густых клёнах. Мир за окнами коричневого «Вольво» пышет жизнью и навевает тоску.


— Детка, такая жизнь…только до совершеннолетия, ладно? Когда я буду знать наверняка, что им не удастся снова забрать тебя. В другую страну, далеко от меня. Боже, нет. Семья твоего отца никогда бы не позволила тебе уехать. То, как они обращаются с женщинами… У них нет прав, совсем. Женщины для них — пустое место. Я не могу…


— Мам, я знаю. Мы обсуждали это тысячу раз, — эх, будь что будет, — Прости, что не носила очки, и тот мужчина меня заметил.


Она вперивается взглядом в шоссе и подносит руку к губам, которые поджала, наверняка, чтобы сдержать слова, готовые вот-вот сорваться — язвительные ли, или исполненные любви, не уверена. Ее лоб собирается гармошкой, когда женщина искоса глядит на меня, проверяя, смотрю ли я на нее. Я смотрю. Она принимает серьезный вид.


— Люси, мне жаль.


Затем морщится и снова переводит взгляд на дорогу. Не так давно у меня начались месячные, а лицо и тело стали день ото дня преображаться. С тех самых пор я наблюдаю подобную гримасу всё чаще. Быть может, мне чудится, однако в последнее время, иногда, у меня возникает ощущение, будто ей больно смотреть на меня, поэтому она старается лишний раз этого не делать.


— Ма, ну правда, я всё понимаю.


Я не кривлю душой, ведь так и есть. Мой отец — могущественный человек, член древнего королевского рода неизвестной мне страны. Какой именно — мама не откроет, потому как не хочет, чтобы я пошарила в интернете и у меня встали дыбом волосы. Не скажет она и фамилию, поскольку та, по ее словам, тотчас выдаст и страну, и национальность. Там, откуда отец родом, женщины не имеют права оставить ребенка себе. Однажды он уже пытался скрыться со мной, но у мамы был план и связи. Мне стукнуло два годика, когда она выкрала меня и сбежала. И вот, привет, жизнь под двумя новыми именами и с постоянно меняющимися штатами. Мы всегда используем одни и те же удостоверения личности и имена на них, переводя меня из одной школы в другую. Ни к чему привлекать внимание. К тому же, мама говорит, мол, первые поддельные документы, прямо скажем, было довольно трудно достать.