Гретхен: Триллер
Шеннон Керк

Светает. Очнувшись на мгновение, я замечаю, что мы на какой-то стоянке, и снова закрываю глаза. Спустя пару часов просыпаюсь окончательно и перелезаю на переднее сиденье.

Стрелки часов в «Вольво» показывают десять утра. Голубеет ранне-июньское небо. Мы выезжаем из Массачусетса, и нас встречает большой зеленый знак с надписью «BIENVENUE» и девизом штата: «Живи свободным или умри». Это наш одиннадцатый штат — Нью-Гэмпшир.

Живи свободным или умри. А мы свободны? А я свободна? Мы убегаем, все время убегаем. И не переставая боимся, что вот-вот привычный сценарий запустится вновь.

— «Добро пожаловать», — говорит мама, видя, как я что-то бормочу под нос. — «Bienvenue» по-французски значит «добро пожаловать».

— Надо же, я бы ни за что не догадалась, — я давлю кривую ухмылку. Не то чтобы я капризничаю, скорее просто хочу показать, что все нормально, все как обычно, можно беспечно подкалывать друг друга — по крайней мере, мне хочется, чтобы это так выглядело. Повернувшись, я проверяю переноску, в которой развалился одуревший от кошачьей мяты Аллен — я пичкала его ей всю поездку, чтобы он не нервничал.

Мама закатывает глаза.

— Зануда. — Она добродушно улыбается, бросая быстрые взгляды то на меня, то на бесконечное шоссе. Раз она улыбается и шутит, значит, обвинять меня в нашем очередном побеге прямо сейчас не собирается. Я расслабляю плечи, радуясь, что мы не ссоримся. Но нужно быть осторожной и не поднимать эту тему самой — даже чтобы извиниться. Извинения выльются в очередную ругань. Мама сама так учила: никогда не возвращаться на место преступления.

Вдоль обочины тянется вся палитра зеленого — от светлых оттенков до мрачных: молодые березки, высокие сосны, пышные дубы, толстые клены. Весь мир снаружи нашего коричневого «Вольво» счастливо переливается голубым и зеленым.

— Милая, это все так… только пока тебе не исполнится восемнадцать, понимаешь? Пока я не буду уверена, что они больше не смогут забрать тебя. Забрать в другую страну, далеко от меня… о Боже, ни за что. Семья твоего отца никогда бы не позволила тебе уехать, они считают, что у женщин нет прав. Вообще. Женщины — мусор для них. Я не…

— Я знаю, мам. Я все знаю. Мы же миллион раз об этом говорили. — Я наконец решаюсь. — Прости, что была не очень осторожна. И прости, что чуть не вышла за него.

Не отрывая взгляда от дороги, мама подносит руку к губам и прикусывает палец — может быть, чтобы сдержать неосторожные слова. Не знаю, чего ей сейчас хочется больше — сказать что-то ласковое или съязвить. Морщины на ее лбу собираются в гармошку, и она искоса бросает на меня взгляд, наверное, чтобы проверить, смотрю ли я на нее — а я смотрю. На ее лице появляется знакомое выражение суровой решимости.

— Прости за все это, Люси.

Как-то странно дернувшись, она снова отворачивается к дороге. Несколько месяцев назад у меня начались месячные, я стала меняться — и мне кажется, что с тех пор ее все чаще вот так передергивает. Может, это все мои фантазии, но такое чувство, будто ей больно на меня смотреть, и она старается делать это как можно реже. А может, мне так только кажется.

— Я понимаю, мам, правда.

Ведь я и правда все понимаю. Мой отец — влиятельный человек, тесно связанный с королевской семьей в стране, название которой мне неизвестно — мама никогда его не называла, чтобы я не гуглила и не психовала. И фамилию отца она мне не говорит, потому что по ней сразу можно понять, откуда он и какой национальности. Она говорит, что там матери не имеют права просто забрать своего ребенка и уйти. Однажды он меня уже отобрал, но мама задействовала какие-то свои связи и придумала хитрый план. Когда мне было два года, она выкрала меня, и мы сбежали. И так и живем теперь, под чужими именами, постоянно переезжая из одного штата в другой. Паспорта у нас одни, и мы лишь незначительно меняем указанные в них имена: мне ведь надо нормально переходить из одной школы в другую. К тому же, по маминым словам, даже эти фальшивые паспорта было очень непросто достать.