Я открываю глаза. Придорожная парковка, едва светает. Снова проваливаюсь в сон. Через пару часов я просыпаюсь окончательно и перебираюсь на переднее сиденье.

Часы на приборной панели показывают десять утра. Безоблачное июльское утро, мы прощаемся с Массачусетсом. Сразу же за границей нас встречает большой зелёный знак со словами «bienvenue» и, чуть ниже, «живи свободным или умри». Девиз нашего одиннадцатого штата, Нью-Гэмпшира.

«Живи свободным или умри. Убегать, бояться – это и есть свобода?»

Мама замечает, как я беззвучно читаю надпись.

- «Добро пожаловать».

- “Bienvenue” это «добро пожаловать» на французском, - поясняет она.

- Я и сама разобралась, мам.
Улыбаюсь уголком рта. Я вовсе не хочу задеть её, просто пытаюсь поддерживать иллюзию нормального дня – всё в порядке, и мы можем обмениваться остротами как обычно. Проверяю клетку с Алленом, бедняга нанюхался кошачьей мяты и наконец-то успокоился.

Мама закатывает глаза.

- Да ладно тебе, всезнайка.

Вполглаза продолжая следить за дорогой, она долго смотрит на меня с тёплой, спокойной улыбкой. Эта улыбка и то, что мама поддерживает мои шутки, хороший знак. Похоже, сегодня она не собирается обсуждать мою вину в последнем переезде, и я наконец-то могу немного расслабиться. Но нужно быть очень осторожной – хотя мне и хочется извиниться, я не могу поднять тему первой, так мы только поссоримся. Как любит говорить мама, кто старое помянет, тому глаз вон.

Дорога обрамлена деревьями, вся палитра зелёного. Молодые берёзки, высокие сосны, дубы с их пышной шевелюрой, пузатые клёны. Сине-зелёный мир снаружи нашего коричневого «вольво» наполнен жизнью и радостью.

- Детка, наша жизнь… только пока тебе не исполнится восемнадцать, понимаешь? Когда они больше не смогут забрать тебя. В другую страну, разлучить нас… боже, нет. Семья твоего отца никогда не отпустит тебя. То, как они относятся к женщинам… у женщин нет прав. Совсем. Обращаются как с безмолвным скотом. Я не могу…

- Я понимаю, мам. Мы уже столько об этом говорили.

Я набираюсь храбрости.

- Прости, что не носила тёмные очки. Прости, что заговорила с тем мужчиной.

Не поворачивая головы, мама прикрывает ладонью поджатые губы – словно пытается удержать что-то внутри, будь то слова нежности или раздражения. Морщит лоб, косится – проверяет, смотрю ли я на неё, и я смотрю. Сейчас она совершенно серьёзна.

- Люси, мне жаль, что всё так получилось, - на мгновение мамино лицо искажается, будто от боли, и она снова отворачивается. Я стала замечать это выражение всё чаще после моей первой менструации несколько месяцев назад, с тех пор как моё тело стало всё больше и больше походить на тело взрослой женщины. Может быть, это игра моего воображения, но с каждым днём маме будто всё тяжелее видеть эти изменения, поэтому она смотрит на меня всё реже и реже. Может, мне только кажется.

- Мам, я всё понимаю. Правда.

Это не пустые слова. Я всё понимаю. Мой отец – очень влиятельный, страшный человек. Он происходит из какого-то знатного рода в другой стране – мама не говорит, из какой, чтобы я не полезла в Интернет и не испугалась до чёртиков. По той же причине я не знаю и его фамилию. Мама рассказывает, что в том месте у матерей нет никаких прав на воспитание собственных детей. Когда я была совсем маленькой, отец выкрал меня и попытался увезти, но моя мама не промах, и у неё есть кое-какие связи. Мне было два года, когда она нашла меня, и так началось наше многолетнее бегство. Два новых имени, каждый раз новые штаты. Мы придумываем разные вариации имён, но всегда используем одни и те же поддельные документы – так у меня не будет проблем со школой, да и, по словам мамы, достать такие довольно сложно.