Ранний рассвет. Я просыпаюсь на секунду и вижу, что мы сделали остановку, чтобы передохнуть. Я снова засыпаю, а уже через пару часов просыпаюсь окончательно и перебираюсь на переднее пассажирское сиденье.

Циферблат аналоговых часов машины Volvo показывает десять часов утра. Мы пересекаем границу из Массачусетса ярко-голубым ранним июньским утром, замечая большой зеленый знак с надписью «BIENVENUE» и девизом штата: ЖИВИ СВОБОДНО ИЛИ УМРИ. Наш одиннадцатый штат - Нью-Гэмпшир.

Живи свободно или умри. Мы свободны? Я свободна? Постоянно думаю об этом, всегда беспокоясь о том, когда переезд начнется вновь.

- Добро пожаловать, - говорит мама, заметив, как я что-то бормочу. - «Bienvenue» в переводе с французского означает «добро пожаловать».

- Я поняла, мам, - отвечаю я, растягивая губы в улыбке. Я не приукрашиваю. Я пытаюсь показать, что я принимаю все и соглашаюсь с тем, что все действительно нормально и все так просто и обычно, что мы можем подшучивать над этими счастливыми временами. Обернувшись, я проверяю Аллена, который сидит в кошачьей клетке, расслабившись от кошачьей мяты, которой я его накормила, чтобы успокоить его во время поездки.

Мама закатывает глаза.

- Как скажешь, умница, - она задумчиво улыбается, бросая беглый взгляд вперед, на дорогу и мчится по бесконечному шоссе. Тот факт, что она улыбается и поддерживает шутками, означает, что сегодня утром она не собирается поднимать тему моей виновности в последнем побеге. Поняв, что мы не будем ссориться, я успокоилась и расслабилась, но я должна быть осторожна и не поднимать эту тему, даже в том случае, если я захочу извиниться. Мои извинения приведут лишь к ссоре. Урок мамы: никогда не возвращайся на место преступления.

Обочины дороги ярко-зеленые, всевозможные оттенки от лайма до темно-зеленого видны у саженцев берез, высоких сосен, лиственных дубов и толстых кленов. Мир за пределами этой коричневой Volvo зеленый, счастливый, голубой и насыщенный.

- Детка, эта жизнь… Потерпи до восемнадцати лет, хорошо? Когда я точно буду знать, что они не смогут снова забрать тебя. Другая страна вдали от меня. Боже, нет. Семья твоего отца никогда не отпустит тебя, и на такое отношение к женщинам у них нет прав. Ни у кого из них. Для них женщины всего лишь мусор. Я не могу…

- Мам, я знаю. Я знаю. Мы обсуждали это буквально миллион раз. - Я решила рискнуть. Извини за то, что я не ношу солнцезащитные очки и за то, что привлекла того человека.

Она смотрит на дорогу впереди, подносит руку к губам, всасывая ее, полагаю, как способ сдержать слова - едкие или любящие, я не знаю. У нее появляются морщинки на лбу, когда она смотрит на меня, проверяя, смотрю ли я назад, и я действительно оборачиваюсь. Её лицо серьёзное.

- Люси, я сожалею об этой жизни, - она вздрагивает и вскоре снова смотрит на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как у меня начались месячные некоторое время назад, и мое тело и лицо менялись все больше и больше, она вздрагивала все пуще. Может, это все просто в моей голове, но в последнее время у меня такое ощущение, что мой вид ранит ее, поэтому она смотрит на меня все реже и реже. Или мне так кажется.

- Мам, я, правда, понимаю. - И я не вру, я, правда, понимаю. Мой отец - влиятельный человек с многовековыми связями с роялти в какой-то другой стране (мама не называет ее, потому что не хочет, чтобы я гуглила и бесилась). Она не скажет его фамилию, потому что, по ее словам, по его фамилии можно быстро понять страну, его весьма специфическое гражданство. Он из места, где, по ее словам, матери не имеют законного права забирать своих собственных детей. Как-то раз он уже пытался спрятать меня, но у мамы был план и свои связи. Мне было два года, когда она похитила меня, и мы убежали. И теперь в нашей жизни появилось два новых имени и постоянно меняется штат. Мы всегда используем одни и те же идентификаторы и варианты формальных названий этих идентификаторов, поскольку мне нужно аккуратно переводиться в новые школы и, честно говоря, по словам мамы, первые поддельные идентификаторы было достаточно сложно получить.