Светает. Приоткрываю чуточку глаза, различить только, что мы на парковке какой-то автостанции. И снова погружаюсь в сон. Через пару часов совсем уже просыпаюсь и лезу на переднее сидение.

Стрелки часов Вольво показывают десять. Июньская утренняя идиллия, при выезде из Массачусетса нас встречает большая зеленая вывеска со словом "BIENVENUE" и девизом штата "ЖИВИ СВОБОДНЫМ ИЛИ УМРИ". Это наш одиннадцатый штат - Нью-Гэмпшир.

Живи свободным или умри. А мы разве свободны? Разве я свободна? Все время скитаясь. И вечно в мыслях о том, что вот-вот и наши странствия начнутся заново.

- Добро пожаловать, - говорит мама, заметив, что я шевелю губами. - "BIENVENUE" по-французски значит "Добро пожаловать".

- Да уж по смыслу как-то догадалась, мам, - уголки губ вспорхнули в ухмылке. И не язвлю я вовсе. Просто хочу показать, что все понимаю и стараюсь изо всех сил принять, что все нормально и обыденно, как обычно - настолько, что и развлечься можно, подтрунивая друг над другом. Оборачиваюсь посмотреть, как там Аллен в своей дорожной клетке - кот разомлел, напичканный кошачьей мятой, чтобы легче перенести поездку.

Мама закатывает глаза: "Да ну тебя, всезнайка". Она задумчиво мне улыбается, то и дело посматривая вперед, чтобы ровно держать машину на этом нескончаемом шоссе. Судя по тому, что она улыбается и проглотила насмешку, этим утром воспитывать меня никто не собирается, пусть даже вина за этот отъезд только на мне. Сейчас, как ни в чем не бывало, мы даже не думаем ссориться - прямо гора с плеч. Теперь, надо быть поосторожней, как бы не затронуть чувствительную струнку, если вдруг приспичит извиниться. Извинения, скорее всего, и приведут к ссоре. Это же мамин урок: никогда не возвращайся на место преступления.

По краям дороги деревья в яркой зелени - в молодых березках и высоченных соснах, в разлапистых дубах и необъятных кленах все-все её оттенки, от бледных с прожелтью до самых темных. За окнами этого коричневого Вольво цветущий, счастливый, безмятежный и полный жизни мир.

- Малыш, эта жизнь..... пока тебе не стукнет восемнадцать, понимаешь? Когда я точно буду знать, что они снова не заберут тебя. От меня в другую страну. О, Господи, нет. Семья твоего отца, понимаешь, они бы не дали тебе уйти, никогда, у них такое отношение к женщинам, женщины там совсем бесправны. Совсем. Женщины там пыль. И я не могу...

- Мам, ну я знаю. Я знаю. Мы тысячу раз говорили об этом. - И все же решаюсь попробовать. - Прости за то, что темные очки не ношу. И что с тем человеком общалась.

Она устремляет глаза на дорогу, к поджатым губам подносит руку, а я гадаю, как унимать её излияния на этот раз - огрызаться мне или ластиться, не знаю. На лбу "гармошка" складок, когда она снова скашивает взгляд на меня, убедиться, что я слушаю, и я слушаю. Эта серьезность на лице старит её. "Люси, прости меня за такую жизнь," - она поводит плечами и снова смотрит на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как недавно у меня начались месячные и все больше и больше меняются мои тело и лицо, все чаще и чаще её подергивает. Может это только навязчивая идея, но иногда возникает чувство, будто ей мучительно видеть перемены во мне и потому она все реже и реже на меня смотрит. Или так только кажется.

- Мам, ну хватит. Я понимаю, - потому что я и вправду понимаю. Мой отец влиятельный человек, у его семьи многовековые связи с королевским домом в какой-то стране (Мама не говорит в какой, она не хочет, чтобы я отыскала в Интернете и учудила что-нибудь). И фамилии она не называет, говорит, что фамилия очень характерна для его национальности и по ней можно легко определить страну. По её словам, он оттуда, где у матерей нет абсолютно никаких законных возможностей возвращать своих собственных детей. Он как то пытался уехать тайком вместе со мной, но у мамы был план и свои собственные связи. Она меня выкрала, когда мне было два года и мы сбежали. С тех пор, вот эта жизнь, с двумя вымышленными именами и постоянной сменой штатов. Мы всегда чередуем одни и те же удостоверения личности: в каждом разные имена, потому что в новые школы мне надо переходить с чистого листа, да и потом, мама признается, что "липовое" удостоверение было трудно достать только в первый раз.