Предрассветные сумерки. Я просыпаюсь буквально на секунду и вижу, что мы на стоянке какой-то заправки. Потом снова засыпаю. Через несколько часов я просыпаюсь окончательно и пересаживаюсь на переднее сидение.

Часы в машине показывают десять утра. Ярко-голубым июньским утром мы пересекаем границу Массачусетса, где нас встречает большой зеленый знак со словами «Добро пожаловать» на французском и с девизом штата «Живи свободным или умри». Наш одиннадцатый штат – Нью-Гэмпшир.

Живи свободным или умри. А мы свободны? Свободна ли я? Вся наша жизнь – беготня и переживания, когда же начнется новый период нашей жизни.
— Добро пожаловать — говорит мама, поймав меня на моменте произношения этого слова. — «Bienvenue» – по-французски то же самое, что и «Добро пожаловать».

— Я бы и так догадалась, мам — говорю я и улыбаюсь ей уголком губ. Я вовсе не самодовольна. Я просто пытаюсь показать, что я согласна, что абсолютно согласна, что всё нормально, как всегда – настолько, что мы можем вернуть прежние счастливые времена с подшучиваниями. Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Аллена в его клетке, где он отдыхает на кошачьей мяте, с которой я переборщила, пытаясь успокоить его в поездке.

Мама закатывает глаза. — Как скажешь, всезнайка. — Она задумчиво улыбается, глядя вперед и мчась по бесконечному шоссе. То, что она улыбается и подшучивает, означает, что этим утром она не намерена говорить о том, как я виновата в побеге. С облегчением вздохнув, что ссоры не будет, я расслабляю плечи. Однако я должна быть осторожна, ведь нельзя поднимать эту тему, даже желая просто извиниться. Мои извинения – только шаг к ссоре. Мамино правило – никогда не возвращайся на место преступления.

Обочины дороги в высокой зелени, всевозможных густых оттенках, от липы до густой лесной зелени, в березовых саженцах, высоких соснах, лиственных дубах и раскидистых кленах. Мир за пределами этого коричневого Вольво зеленый, счастливый, синий и полноценный.

— Детка, эта жизнь…пока тебе не исполнится восемнадцать, хорошо? Когда я буду уверена, что они не смогут забрать тебя снова. В чужой стране без меня. Боже, нет. Семья твоего отца никогда не позволит тебе уйти, и у них нет никаких прав так обращаться с женщинами. Они никто для них. Женщины – это мусор. Я не могу.

— Мам, я знаю. Я знаю. Мы обсуждали это буквально миллион раз. — Я решаю рискнуть. — Прости, что я не надела солнцезащитные очки. Извини, что связалась с этим человеком.

Она смотрит вперед, на дорогу, подносит руку к губам и прижимает ее, вероятно, чтобы сдержать свои собственные слова – язвительные или любящие, не знаю. Ее лоб морщится, когда она бросает еще один взгляд на меня, убеждаясь, что я смотрю назад, что я и делаю. У нее серьезное лицо. — Люси, я сожалею об этой жизни. — Она вздрагивает и вскоре снова смотрит на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как несколько месяцев назад у меня начались месячные, и с тех пор, как мое тело и лицо меняются все больше и больше, она морщится все чаще и чаще. Может быть, это все только в моей голове, но в последнее время мне кажется, что мой вид причиняет ей боль, поэтому она смотрит на меня все реже и реже. А может, мне кажется.

— Мам, ну, правда, я всё поняла. — Потому что я действительно всё поняла. Мой отец – влиятельный человек с многовековыми связями с королевской семьей в какой-то стране (мама не говорит, в какой именно, потому что не хочет, чтобы я гуглила и нервировала себя). Она также не говорит его фамилию, потому что, как она говорит, по фамилии легко понять, из какой страны он и его специфическую национальность. Он оттуда, где матери не имеют ни малейших прав, чтобы забрать своих детей. Как-то он уже пытался сбежать со мной, но у мамы был план и свои связи. Мне было два года, когда она вернула меня обратно и сбежала со мной. И сейчас мы живем под разными именами и постоянно меняем штаты. Мы всегда используем одни и те же удостоверения личности и варианты официальных имен на этих удостоверениях с тех пор, как мне понадобилось менять школы, и, если честно, мама говорила, что достать первое поддельное удостоверение было достаточно сложно.