«Гретхен: триллер», Шеннон Керк


Раннее утро. Я просыпаюсь на секунду, отмечаю, что мы на стоянке какого-то места отдыха. Засыпаю снова. Еще через пару часов прихожу в себя окончательно и переползаю на переднее пассажирское сиденье.

Аналоговые часы нашего «Вольво» показывают десять утра. Ясно-голубым июньским утром мы выезжаем из Массачусетса, и нас встречает огромный зеленый щит со словом «BIENVENUE» и девизом штата: «Живи свободным или умри». Нью-Гемпшир – уже одиннадцатый штат на нашем пути.

«Живи свободным или умри». А мы свободны? Я свободна? Все время в бегах. Все время в страхе, что сейчас все начнется заново.

– Добро пожаловать, – говорит мама, заметив, как я беззвучно читаю надпись. – Bienvenue по-французски означает «добро пожаловать».

– Мам, это и так из контекста понятно, – говорю я с кривой ухмылкой. Это я не из наглости. Я пытаюсь показать, что все осознала и согласна на примирение, что все нормально, все как обычно — настолько, что можно подначивать друг дружку, как в старые добрые времена. Оборачиваюсь проверить, как там Аллен в переноске: он балдеет, я перекормила его кошачьей мятой, чтобы не нервничал в машине.

Мама закатывает глаза.

– Поостри мне тут.

Она мельком улыбается с заботой, то и дело поглядывая вперед, пока автомобиль едет по бесконечному шоссе. Раз она улыбается и вступает в шуточную перепалку, значит, хотя бы сейчас не станет напоминать, что это по моей вине нам снова приходится бежать. Значит, перемирие, и я с облегчением расслабляю плечи. Но надо соблюдать осторожность, мне нельзя поднимать эту тему первой, даже чтобы извиниться. Извинения выльются только в новую ссору. Мамин урок: никогда не возвращайся на место преступления.

По бокам дороги сплошная зелень самых разных глубоких оттенков, от лайма до темно-травяного: тонкие березки, высокие сосны, раскидистые дубы, густые клены. За бортом коричневого «Вольво» – зеленый, ясный, счастливый и насыщенный мир.

– Малышка, все это… это лишь до тех пор, пока тебе не исполнится восемнадцать, ладно? Когда они точно не смогут больше забрать тебя. Увезти от меня в другую страну. Только не это. Семья твоего отца, они тебя никогда не отпустят, а как они обращаются с женщинами, никаких прав совершенно. Вообще никаких. Женщины для них – мусор. Я не могу…

– Знаю, мама. Знаю. Мы это обсуждали буквально миллион раз. – И я решила попробовать. – Прости, что не надела темные очки. Прости, что связалась с тем человеком.

Мама глядит прямо на дорогу впереди, подносит руку к губам и закусывает ее – наверно, чтобы сдержать собственный ответ – неизвестно, язвительный, нежный ли. Ее лоб собирается складками, кода она бросает на меня еще один взгляд, проверяя, смотрю ли я на нее. Да, смотрю. Она принимает суровый вид.

– Люси, прости за такую жизнь. – Она морщится и отворачивается к дороге. Я замечаю, что с тех пор, как у меня началась менструация несколько месяцев назад, а мое тело и лицо все сильнее меняются, мама хмурится все чаще. Может, мне это померещилось, но в последнее время ей как будто больно видеть меня, вот она и старается глядеть пореже. По крайней мере, так кажется.

– Мам, я понимаю, правда.

Так и есть, я все понимаю. Мой отец – могущественный человек со связями с королевской семьей какой-то страны (мама не говорит, которой, чтобы я не бросилась гуглить и не перепугалась до смерти). Она не называет его фамилию – по фамилии можно вычислить и страну, и эту самую национальность. Она рассказывает, что там, где он живет, у матерей нет никаких прав на собственных детей. Отец уже пытался забрать меня, но у мамы был план и собственные знакомства. Когда мне было два года, она выкрала меня и сбежала. Вот и живем теперь под новыми именами, все время меняя штаты. Мы всегда использовали одни и те же удостоверения личности и разные варианты имен из них, ведь мне нужно легально переводиться из школы в школу. И, как мама честно признается, первые фальшивые документы и так было нелегко достать.