Светает. Открываю глаза на секунду и вижу в окне парковку. Снова проваливаюсь в сон. Окончательно я просыпаюсь только через несколько часов и тут же перебираюсь на переднее сиденье.

Стрелки часов на приборной панели показывают десять утра. На небе ни облачка. Мы покидаем Массачусетс и тут же видим щит, на котором написано BIENVENUE, и слоган штата: «Свобода или смерть». Нью-Гэмпшир – одиннадцатый штат в моей жизни.

Свобода или смерть. Свободны ли мы? Свободна ли я? Всегда в бегах. В ожидании, что все начнется сначала.

- Добро пожаловать, - произносит мама прежде, чем я успеваю что-то сказать, – это BIENVENUE в переводе с французского.

- Да и так понятно, мам, - ухмыляюсь я.

Я вовсе не вредничаю. Я пытаюсь показать маме, что все понимаю, и что согласна с ее решением, что все хорошо, и мы вполне можем перешучиваться так же беззаботно, как в старые добрые времена. Я оборачиваюсь и вижу, что Аллен спокойно лежит в своей переноске после всей той кошачьей мяты, которую я ему дала.

Мама закатывает глаза:

- Как скажешь, вундеркинд ты мой.

Она улыбается мне, и одновременно смотрит на дорогу. Мы как раз выруливаем на бесконечное шоссе. Если она улыбается и продолжает шутить, то, может, сейчас она не будет меня ругать за то, что мы снова убегаем. От этой мысли становится легче, я расслабляюсь и опускаю напряженные плечи. Но нужно быть осторожной, не следует первой об этом заговаривать, даже если я хочу всего лишь извиниться. Это только приведет к новой ссоре. Мама всегда мне говорила не возвращаться к месту преступления.

Обочины утопают в зелени, небольших березках, высоких соснах, дубах с густой листвой и кленах с толстыми стволами. Можно увидеть все оттенки зелёного: от светлого, цвета лайма, до темного, который встречается только в лесной глуши. Мир за пределами нашего коричневого Вольво наполнен цветом и радостью.

- Родная, все это… все это закончиться, как только тебе исполнится восемнадцать, понимаешь? Когда я буду уверена, что тебя у меня больше не заберут. В эту страну, нет, только не туда. Семья твоего отца… Они тебя никогда не отпустят. То, как в их стране обращаются с женщинами… . У них нет никаких прав, женщины – ничтожества. Я не смогу…

- Мам, я понимаю. Я все понимаю. Мы уже это миллион раз обсуждали, - вот подходящая возможность извиниться, – прости, что забыла надеть очки и заговорила с тем человеком.

Она неотрывно смотрит на дорогу, подносит ладонь к губам и пытается заглушить рвущиеся наружу слова, какими бы они ни были – сердитыми или нежными. Она морщит лоб и в очередной раз смотрит на меня, чтобы проверить, смотрю ли я. А я смотрю. Ее лицо выглядит серьезным.

- Люси, прости, что тебе приходится так жить.

Она вздрагивает и снова смотрит на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как у меня пару месяцев назад началась первая менструация, и мое лицо и тело начали меняться, она стала вздрагивать все чаще и чаще. Возможно, мне лишь кажется, но иногда я чувствую, что ей больно на меня смотреть, и она старается это делать как можно реже. Может, я это лишь выдумываю.

- Мам, я, правда, понимаю.

И я не вру, я на самом деле понимаю. Мой отец – человек с безграничной властью, принадлежащий к многовековому королевскому роду из другой страны. Мама отказывается говорить какой, так как не хочет, чтобы я ее гуглила и читала про нее всякие ужасы. Она не называет его фамилию, потому что, по ее словам, я тут же пойму, откуда он. Она говорит, что он из такой страны, где у матерей нет никаких прав на их детей. Он уже пытался меня забрать, когда мне было два года, но у мамы были свои связи, и она выкрала меня обратно и мы убежали. И теперь мы живем вот так – у нас два имени, и мы мотаемся из штата в штат. Мы всегда используем одни и те же документы, так как мне приходится часто менять школу, мы только слегка изменяем наши имена. Мама говорит, что достать первые подставные документы было очень сложно.