Светает. На секунду открываю глаза и вижу, что мы припаркованы на какой-то заправке. Снова засыпаю. Через пару часов просыпаюсь окончательно и перебираюсь на переднее сиденье.

Часы на панели нашего «вольво» показывают десять. Начало июня. Под ярко-голубым утренним небом мы проезжаем границу Массачусетса, за которой нас встречает огромная зелёная вывеска _BIENVENUE_ с девизом штата _ЖИВИ СВОБОДНЫМ ИЛИ УМРИ_. Наш одиннадцатый по счету штат – Нью-Гэмпшир.

_Живи свободным или умри. А мы свободны? Я свободна? Вечно в бегах. В постоянном страхе, что в какой-то момент снова придется начинать всё по отработанной схеме_.

– Добро пожаловать, – говорит мама, заметив, как я шевелю губами в попытке прочесть слова. – _Бьянвеню_ на французском значит _добро пожаловать_.

– Ну, я как бы догадалась, мам, – отвечаю, улыбнувшись ей уголком рта.

Я совсем не задаюсь. Просто пытаюсь показать ей: я готова это принять и очень хочу поверить, что всё нормально, всё как обычно – настолько, что даже можно подтрунивать друг над другом, как будто всё у нас прекрасно. Я поворачиваюсь проверить, как там Аллен: кот, обычно неспокойный в дороге, теперь сладко дремлет в своей клетке после изрядной дозы кошачьей мяты, которой я напоила его до отъезда.

– Ой, какие мы умные, – мама закатывает глаза.

Она бросает мне многозначительную улыбку, не забывая при этом посматривать на дорогу, которой не видно конца. То, что мама улыбается и подыгрывает моим подколкам, значит, что этим утром она уже не станет обсуждать, почему в нашем последнем побеге виновата я. Облегченно вздохнув при мысли о том, что мы не ссоримся, расслабляю плечи. Хотя язык мне лучше попридержать: начать самой эту тему никак нельзя, даже если я хочу извиниться. Стану извиняться – будет ссора. Это же мамина школа: никогда не возвращайся на место преступления.

Дорога окаймлена буйной зеленью самых разных оттенков, от лаймового до тёмно-зелёного: молодые берёзки, высоченные сосны, кудрявые дубы и пышные клёны. В мире по ту сторону нашего серо-бурого «вольво» есть и цвет, и радость, и небо – есть всё.

– Детка, то, как мы живём сейчас… Всё это закончится, когда тебе исполнится восемнадцать, слышишь? Когда я буду уверена, что им не отнять тебя снова. Не увезти от меня в другую страну. Не дай бог. Семья твоего отца, они ни за что не отдали бы тебя, женщины для них ничто, у них нет никаких прав. Никаких. Женщины там – мусор. Не могу же я…

– Мам, я знаю. Знаю. Ну, реально, миллион раз ведь уже говорили.

Теперь мне можно рискнуть.

– Извини, что я забыла надеть очки тогда. Извини, что того типа впутала.

Не сводя глаз с дороги, мама подносит руку ко рту и прикусывает её, как бы не давая словам вырваться – непонятно, то ли от жалости к себе, то ли от злости. Наморщив лоб, она снова бросает на меня косой взгляд, чтобы проверить, смотрю я на неё или нет. Я смотрю. Мама делает серьёзное лицо.

– Люси, мне очень жаль, что мы так живём, – поморщившись, она снова отводит взгляд на дорогу.

С тех пор, как пару месяцев назад у меня начались месячные, и моё лицо и тело стали меняться всё больше, я заметила, что морщится она все чаще и чаще. Может, я надумываю, конечно, но, похоже, один мой вид причиняет ей боль, поэтому она старается смотреть на меня как можно меньше. По крайней мере, мне так кажется.

– Мам, я поняла. Правда.

И это действительно правда. Я поняла. Мой отец – очень влиятельный человек, он даже в дальнем родстве с королевской семьёй в какой-то там стране (мама не говорит, в какой именно, чтобы у меня крыша не съехала, если я вдруг нарою что-нибудь в интернете). И фамилию она мне не говорит: по ней легко догадаться, откуда он и кто он по национальности. Он живет там, где, по её словам, у матери нет никаких законных прав вернуть себе ребёнка. Однажды ему таки удалось меня похитить, но у мамы был план, и связи свои у мамы тоже были. Когда мне было два года, она выкрала меня снова, и мы пустились в бега. Теперь так и живём: уже дважды меняли фамилию и постоянно переезжаем из штата в штат. Мы всё время используем только один набор паспортов, но с разными вариантами наших полных имен, чтобы меня нельзя было отследить при смене школы. Да и мама говорит, что раздобыть первые поддельные паспорта было ох как нелегко.