Шеннон Керк «Гретхен: Триллер»

Раннее утро. На мгновение я просыпаюсь, вижу, что мы находимся на парковочном месте какой-то стоянки и возвращаюсь ко сну. Несколько часов спустя, я наконец просыпаюсь окончательно и пересаживаюсь вперед пассажирское сидение.

Электронные часы в Вольво показывают десять часов утра. Ранним ярко-голубым июньским утром мы пересекаем границу из Массачусетса, где нас встречает большой зеленый знак, гласящий французским «BIENVENUE» и лозунгом штата «Живи свободно или умри». Наш одиннадцатый штат — Нью-Гэмпшир.

Живи свободно или умри. Свободны ли мы? Свободна ли я? Все время бежать вот так. Постоянно волноваться о том, когда снова начнется этот повторяющийся сценарий.

— Добро пожаловать, — говорит мама, заметив, как я губами произношу надпись. — «Bienvenue» в переводе с французского значит «добро пожаловать».

— Я вроде как догадалась по контексту, мам. — Произношу я и слабо ей улыбаюсь.

Я не пытаюсь быть снобом. Я пытаюсь показать, что я понимаю и хочу согласиться, что все происходящее нормально и в порядке вещей — до такой степени, что мы даже можем подшучивать друг над другом как в старые добрые времена. Я поворачиваюсь, чтобы проверить Аллена, сидящего в своей кошачьей клетке, где он прохлаждается после кошачьей мяты, с количеством которой я переборщила, когда пыталась успокоить его нервозность из-за поездок на машине.

Мама закатывает глаза:
— Как скажешь, всезнайка. — Она задумчиво улыбается, бросая быстрые взгляды вперед и прямо ведет машину по этой нескончаемой автомагистрали.

Тот факт, что она улыбается и поддерживает шутливую атмосферу означает, что она не собирается предъявлять, по крайней мере этим утром, о том, что это моя вина в нашем последнем побеге. С облегчением по поводу того, что мы не ругаемся в данную минуту, я расслабляю плечи. Но я должна быть осмотрительна, чтобы не поднимать эту тему, даже если хочу извиниться. Мои извинения могут привести лишь к ссоре. Мамин урок: никогда не возвращайся на место преступления.

По обе стороны от дороги все окрашено в ярко-зеленый, все плотные оттенки, начиная от цвета лайма, заканчивая насыщенным темно-зеленым, кругом саженцы березы, высокие сосны, лиственные дубы и тучные клены. Весь мир вокруг этого коричневого Вольво зеленый, счастливый и полноценный.

— Детка, эта жизнь… только до тех пор, пока тебе не исполнится восемнадцать, понимаешь? Когда я буду знать наверняка, что они не смогут забрать тебя снова. В еще одной стране далеко от меня. Господи, ни за что. Семья твоего отца, они бы никогда не отпустили тебя, и то, как они относятся к женщинам, у них нет никаких прав. Абсолютно. Они считают женщин отбросами. Я не могу…

— Мам, я знаю. Я знаю. Мы обсуждали это уже буквально миллион раз. — Я принимаю решение рискнуть. — Прости, что на мне не было темных очков. Прости, что впутала того мужчину.

Она не спускает глаз с дороги и подносит ладонь к втянутым губам, чтобы, как я полагаю, остановить свои же слова, не уверена: язвительные или ласковые. На ее лбу появляется складка, когда она снова бросает взгляд на меня взгляд сбоку, проверяя, смотрю ли я на нее, ведь так и есть. Ее выражение лица приобретает серьезный вид.

— Люси, прости за такую жизнь. — Она морщится и вскоре снова возвращает взгляд на дорогу.

Я заметила, что, с тех пор, как у меня началась менструация несколько месяцев назад, и с моими телом и лицом начали происходить изменения, она стала морщиться все больше. Иногда, а может это все лишь в моей голове, мне кажется, особенно в последнее время, что даже взглянув на меня, она чувствует боль, поэтому она смотрит на меня все реже и реже. А может это все лишь кажется.

— Мам, правда, я понимаю.

Ведь это правда, я понимаю. Мой отец очень влиятельный человек с вековыми связями с королевской семьей в какой-то другой стране. (Мама не говорит мне, в какой именно, потому что не хочет, чтобы я гуглила и выходила из себя). Она даже не говорит его фамилию, потому что его фамилия, по ее словам, быстро выявит его страну, его очень специфичную национальность. Он из тех мест, где, как говорит мама, у матерей нет никакого законного права забрать себе своих собственных малышей. Прежде он уже однажды пытался скрыться вместе со мной, но у мамы был план, и у нее были свои собственные связи. Мне тогда было всего два года, когда она выкрала меня и сбежала. А сейчас это жизнь с двумя новыми именами и постоянно новыми штатами. Мы всегда используем одни и те же удостоверения личности и вариации полных имен в этих удостоверениях, поскольку мне нужно иметь возможность чисто переводиться в новые школы, и, честно говоря, по словам мамы, раздобыть первые поддельные документы было довольно-таки тяжело.