Гретхен
Шеннон Кёрк

Светает. На секунду просыпаюсь, отмечаю про себя, что мы припарковались у какой-то придорожной зоны отдыха, и снова засыпаю. Часа через два я просыпаюсь по-настоящему и перебираюсь на переднее сидение рядом с мамой. Часы со стрелками на приборной панели старенькой «Вольво» показывают десять утра. Вот так, безоблачным июньским утром мы покидаем Массачусетс, и вскоре нас приветствует огромный щит с надписью «BIENVENUE» и девизом штата, в который мы въезжаем: «ЖИВИ СВОБОДНО ИЛИ УМРИ!» Нашим одиннадцатым штатом стал Нью-Гемпшир.

Живи свободно или умри. Интересно, а мы свободны? Я вот, свободна? Не жизнь, а постоянное бегство. Вечный страх, что все повторится снова и снова.

– Добро пожаловать, – говорит мама, заметив по моим губам, как я пытаюсь беззвучно прочитать увиденную надпись. – «Bienvenue» это по-французски «Добро пожаловать».

– Мам, об этом нетрудно догадаться по смыслу, – отвечаю я и улыбкой даю ей понять, что я не умничаю, что я принимаю эту ситуацию с бегством, что у нас все хорошо, все в порядке, и мы можем позволить себе подтрунивать друг над другом, как в старые добрые времена. Я поворачиваюсь назад – проверить, как там Аллен в своей переноске; накануне, чтобы он чувствовал себя спокойно в машине, я, кажется, дала ему слишком много кошачьей мяты.


Мама подыгрывает – закатывает глаза и произносит: «Догадливая ты моя». Она смотрит на дорогу – перед нами бесконечное шоссе, но в ее мимолетной улыбке я чувствую заботу. Раз она улыбается, и мы продолжаем понарошку обмениваться ехидными замечаниями, значит, по крайней мере, этим утром, она не заведет беседу о том, что наш последний побег спровоцировала я. Какое облегчение – хоть на миг мы не в ссоре, прям гора с плеч. Теперь главное самой не затронуть эту тему, и, хотя мне хочется извиниться, надо быть осторожной. Начну извиняться – и сразу поссоримся. Да и мама учила – на место преступления возвращаться нельзя.

По обочинам дороги буйствует зелень всевозможных оттенков – от нежного полутона молодых побегов до густо-темного цвета хвои. Мелькают тонкие березки, высоченные сосны, кудрявые дубы, раскидистые клены. Мир за окнами нашей коричневой «Вольво» полон счастья и радостных весенних красок.


– Потерпи немножко, детка. Все это…только пока тебе не станет восемнадцать. Тогда они точно не смогут тебя снова забрать. Как вспомню – выкрали, увезли в другую страну. Господи, какой ужас! Они никогда не выпустили бы тебя из своих лап, семья твоего отца – дикари. У женщин там нет никаких прав. Никаких! Женщины для них – мусор. Я не могу…

– Мам, я знаю. Правда. Мы уже миллион раз это обговаривали.
Я решаюсь попытать счастья и все-таки попросить прощения:
– Прости меня, что сняла очки. Прости, что привлекла внимание того человека.


Она смотрит на дорогу, ее рука непроизвольно тянется к губам, и без того сжатым – будто она боится не сдержать слова, которые так и рвутся наружу. Я не знаю, что ей хочется сказать – очередную колкость, или как сильно она меня любит. Я вижу, как у нее на лбу появляется морщинка – когда она бросает быстрый взгляд в мою сторону – проверить, смотрю ли я на нее. Я смотрю. Она сразу делает серьезное лицо.
– Люси, прости, что нам приходиться так жить.
Ее слегка передергивает, будто от боли, и снова все ее внимание сосредотачивается на дороге. Я заметила, что с тех пор как несколько месяцев назад у меня начались месячные, и тело и лицо стали меняться – ее все чаще вот так передергивает. Может, я и напридумывала, но в последнее время у меня иногда возникает такое ощущение, что маме неприятно меня видеть – и она все реже и реже смотрит на меня. Или мне просто кажется.


– Мам, ну правда. Я все понимаю.

Это действительно так – я все понимаю. Мой отец – влиятельный человек, из семьи с большими связями, которая веками была близка к правящей династии какой-то страны (мама не говорит, какой, потому что не хочет, чтобы я начала выискивать в интернете все, что с ней связано и боится, как бы это открытие не подействовало на мою психику). Мама никогда не называла мне его фамилию – потому что, как она говорит, по ней сразу можно понять, о какой стране идет речь, и какой он национальности. Мама говорит, что женщины по законам этой страны ни имеют никаких прав на своих собственных детей. Однажды он уже похищал и удерживал меня у себя, но мама знала, что делать, и у нее тоже были связи. Мне было два года, когда она выкрала меня обратно, и нам удалось скрыться. Так мы и живем – два раза нам пришлось привыкать к новым именам и постоянно – к новым штатам. Мы каждый раз используем разные варианты имен, указанных в документах, но сами документы у нас одни и те же – мне ведь нужно менять школы, чтобы это не вызывало никаких сложностей, да и, как говорит мама, первые подложные документы было очень трудно достать.