Рано утром я открываю глаза и вижу, что наша Вольво стоит на просторной парковке рядом с автотрассой. Я снова засыпаю, а через пару часов уже окончательно просыпаюсь и пересаживаюсь на переднее пассажирское кресло.
Стрелки часов на приборной панели показывают десять утра. Ясным июньским утром мы пересекаем границу штата Массачусетс, и нас встречает большой зеленый щит с надписью «Bienvenue» и девизом штата – «Живи свободным или умри». Нью-Гэмпшир – наш одиннадцатый штат.
Живи свободным или умри. Мы свободны? Я свободна? Все время в бегах, все время в страхе – а вдруг опять?
– Добро пожаловать, – говорит мама, заметив, как я шевелю губами. – «Bienvenue» по-французски – «добро пожаловать».
– Я догадалась, мам, что еще может быть написано на въезде в штат? – я показываю ей улыбку уголками рта. Я не умничаю, я пытаюсь продемонстрировать, что все до такой степени в порядке, что мы можем начать обмен колкостями, как в старые добрые времена. Я поворачиваюсь проверить своего кота – чтобы успокоить Аллена, я не пожалела кошачьей мяты, и он удовлетворенно млеет в своей клетке.
– Какие мы умные, – мама закатывает глаза. Она показывает мне задумчивую улыбку, поглядывая на нескончаемое шоссе. То, что она улыбнулась, означает, что этим утром обойдется без рассказов о том, как я виновата в этом побеге. С облегчением от этой мысли я расслабляю плечи. Но нужно быть осторожной, мне тоже нельзя об этом упоминать, даже если я хочу извиниться, извинения только спровоцируют новый скандал. С мамой я усвоила одно – никогда не возвращайся на место преступления.
По бокам шоссе высится растительность всех оттенков – от белого до густо-зеленого – молодые березы, стройные ели, широколиственные дубы и раскидистые клены. Мир за пределами коричневого Вольво – зеленый и счастливый, синий и жизнерадостный.
– Доченька, мы так живем, только пока тебе нет восемнадцати, понимаешь? Тогда я буду уверена, что тебя не увезут в другую страну, где я не буду рядом. Боже, только не это. Семья твоего отца никогда тебя не отпустит, они ужасно обращаются с женщинами. У женщин нет прав, никаких, женщины там не люди. И я не…
– Мам, я знаю, мы об этом тысячу раз говорили, – я все-таки решаю рискнуть. – Прости, что шла без темных очков, прости, что подошла к тому мужчине.
Она сосредоточенно глядит на дорогу, и подносит руку ко рту, немного пригубив пальцы. Я думаю, это помогает ей сформировать слова – мягкие или колкие – пока не знаю. На ее лбу появились складки, как на гармошке, когда она скосилась проверить, смотрю ли я на нее. Я смотрю. Мама показывает мне серьезное лицо.
– Люси, прости меня за такую жизнь, – она вздрагивает, и быстро поворачивается к дороге. Недавно у меня начались месячные, и я заметила, что чем больше менялись мои фигура и лицо, тем чаще она вздрагивала. Позже мне иногда стало казаться, что ей больно смотреть на меня, поэтому она все реже и реже глядит в мою сторону. Или я это уже придумываю.
– Мам, я понимаю. Правда, – это правда, я все понимаю. Мой отец влиятельный человек, его предки столетия назад породнились с королевской семьей другой страны (мама не говорит какой, потому что не хочет, чтобы я ее гуглила и волновалась). Она не говорит его фамилию, потому что это прямо укажет на его страну. Мама говорит, что в этой стране у матерей нет права оставить ребенка себе своих же детей. Он уже пытался со мной сбежать, но мама это предусмотрела, и у нее тоже есть связи. Она выкрала меня, когда мне было два года, и с тех пор мы в бегах – новые имена, новые штаты. Фальшивые удостоверения у нас одни – потому что мне нужно без проблем переводиться в новые школы, и потому, что удостоверения, как говорит мама, было очень сложно достать. Поэтому мы предъявляем одни и те же документы, но называемся настолько разными вариантами имен и фамилий на них, насколько это возможно.