Ранее утро. На мгновение я открываю глаза, оглядываюсь — на ночь мы остановились на придорожной парковке. Засыпаю снова. По-настоящему встаю пару часов спустя и перебираюсь на переднее сиденье.


Стрелки на встроенных часах «Вольво» показывают десять утра. Ярко-голубого утра из самого начала июня, когда мы пересекаем границу Массачусетса, а нас встречает гигантский зеленый знак со словом «BIENVENUE» и девизом штата: «ЖИВИ СВОБОДНЫМ ИЛИ УМРИ». Наш одиннадцатый штат — Нью-Гэмпшир.


Живи свободным или умри. А свободны ли мы? Свободна ли я? Когда живу вот так, вечно в бегах. То и дело гадая, когда меня снова затянет в этот круговорот.


— «Добро пожаловать», — поясняет мама, заметив, как я беззвучно проговариваю написанное. — «Bienvenue» с французского означает «добро пожаловать».


— Да я уж поняла, мам, мы ведь на границе, — отвечаю я, улыбаясь краешком губ.


Нет, я не умничаю. Просто пытаюсь показать, что все понимаю и принимаю, что это нормальное, обычное утро — настолько обычное, что можно и пошутить, и подразниться, как в старые добрые времена. Я поворачиваюсь проверить Аллена, как он там в переноске: оказывается, дремлет под кошачьей мятой, я ему специально дала перед поездкой, чтобы нервы успокоить.


Мама только глаза закатывает:


— Как скажешь, всезнайка.


Она задумчиво улыбается мне, то и дело стреляя глазами на дорогу — бесконечное шоссе, по которому несется все вперед и вперед. Раз мама улыбается, принимая подначки, обвинять меня в сегодняшнем побеге она не будет, по крайней мере, не сейчас. С облегчением осознав, что взбучка мне пока не грозит, я расслабляюсь. И все-таки нужно быть осмотрительнее: самой поднимать эту тему нельзя, даже ради извинений. Иначе мы просто разругаемся. Эту мудрость я от мамы же и почерпнула: никогда не возвращайся на место преступления.


Обочины дороги переливаются яркой зеленью всевозможных оттенков, от лайма до темно-изумрудного — саженцы берез, высокие сосны, густолистые дубы, пузатые клены. Мир за пределами нашего бурого «Вольво» зеленый и счастливый, синий и насыщенный.


— Послушай, милая, все эти переезды... Как только тебе исполнится восемнадцать, мы покончим с этим. Тогда я буду уверена, что им тебя больше не забрать. Не вывезти ни за какую границу. Ну уж нет. Семья твоего отца... Эти люди никогда не оставят тебя в покое, а как они обращаются с женщинами — страшно представить, никаких прав. Никаких. Женщины там просто мусор. Я даже не могу...


— Я знаю, мам. Знаю. Мы это уже миллион раз проходили. — Я решаюсь ухватить удачу за хвост: — Прости, что не надела солнечные очки. И за то, что привлекла внимание того парня.


Мама не отрываясь смотрит на дорогу впереди, подносит руку к поджатым губам, словно пытается сдержать рвущиеся наружу слова — уж не знаю, едкие или любящие. Бросив на меня очередной взгляд, она хмурится — ясное дело, проверяла, не оглядываюсь ли я, да за тем и застукала. Мама напускает на себя серьезный вид.


— Люси, мне жаль, что нам приходится вести такую жизнь.


Она вздрагивает и снова переводит взгляд на дорогу. С тех пор, как несколько месяцев назад у меня начались менструации, а тело и лицо стали меняться, я все чаще замечаю, как мама вздрагивает при взгляде на меня. Иногда... Быть может, все это мне просто мерещится, но в последнее время казалось, что самый мой вид приносит ей боль, а потому она смотрит на меня все реже и реже. А может, мне это просто кажется.


— Ну хватит, мам. Я все понимаю.


И это правда, я в самом деле все понимаю. Мой отец — влиятельный человек, у его родных многовековые связи с какой-то королевской семьей (мама ни за что не скажет, с чьей именно, не хочет, чтобы я гуглила и пугалась понапрасну). Фамилию отца она тоже не говорит — слишком легко по ней узнать и его родину, и весьма специфическую национальность. По словам мамы, он из тех мест, где у матерей нет права на собственных детей. Однажды отец уже пытался скрыться вместе со мной, но у мамы был припасен план и имелись свои связи. Мне было два года, когда она выкрала меня, и мы сбежали. Так мы и пришли к этой жизни — с новыми именами и каруселью штатов за окном. Мы всегда используем одни и те же документы с незначительными вариациями имен, чтобы я могла без шума и гама переводиться из школы в школу, да и прямо скажем, говорит мама, получить первые поддельные документы было довольно сложно.