Гретхен. Ужас Шеннон Кирк

Ранний рассвет. Я открываю глаза на секунду и вижу, что мы остановились на стоянке для паркинга. И я снова засыпаю. Через пару часов я просыпаюсь навсегда и перехожу на переднее пассажирское сиденье.

На часах Volvo десять часов утра. Ярко-голубое раннее июньское утро, когда мы пересекаем границу штата Массачусетс и на пути видим большой зеленый знак со словом BIENVENUE и девизом штата: LIVE FREE OR DIE. Наш одиннадцатый штат - Нью-Гэмпшир.

Живи свободно или умри. Свободны ли мы? А я? Всё бежим куда-то, беспокоясь всегда о том, что начнется дальше.

«Добро пожаловать», - произносит мама, отвлекая меня от мыслей. «Bienvenue на французском означает добро пожаловать».

«Это и так понятно по контексту,мам», - говорю я и слегка приподнимаю уголки губ. Я стараюсь скрыть своё состояние. Показываю маме, что всё в порядке и я рада, что всё как обычно, - настолько, что временами мы даже подшучиваем. Я поворачиваюсь, чтобы проверить Аллена в его переноске, где он уже умял кошачью мяту, которую мы дали ему, чтобы поездка для него прошла спокойно.

Мама закатывает глаза. «Как угодно, остряк-самоучка». Она задумчиво улыбается мне, бросая быстрый взгляд на дорогу, двигаясь прямо по этому бесконечному шоссе. Тот факт, что она улыбается и соглашается с дразнящим подшучиванием, означает, что она не собирается поднимать сегодня утром тему, о том, что я виновата в нашем побеге. С облегчением, что мы не спорим в эту минуту, я немного расслабила плечи. Но нужно быть осторожней, не стоит поднимать эту тему, даже если я захочу извиниться. Мои извинения не приведут ни к чему хорошему. Но я усвоила урок мамы: никогда не возвращайся на место преступления.

Обочины дороги ярко-зеленые, всевозможные густые оттенки, от лайма до темно-зеленого, у саженцев березы, высоких сосен, лиственных дубов и жирных кленов. Мир за пределами этого коричневого Volvo зеленый и счастливый, синий и полный.

«Детка, это наша с тобой жизнь. До восемнадцати лет, помнишь? Тогда я точно буду уверена, что они больше не смогут тебя забрать у меня. Боже, нет. Семья твоего отца. Они никогда не позволят тебе уйти, и то, как они относятся к женщинам…Лишая их прав. Для них мы никто. Женщины - мусор. Я не могу так».

«Мам, я знаю. Знаю. Мы прошли через это уж миллион раз». Я решила рискнуть. «Извините, что не ношу мои солнцезащитные очки. Извините, что привлек внимание этого человека».

Она смотрит на дорогу впереди, подносит руку к губам, глубоко вздыхая через них. Я полагаю, для неё это способ сдержать свои собственные слова - едкие или любящие, не сказать точно. Она морщит лоб, когда снова оборачивается на меня, проверяя, смотрю ли я назад, и я тоже. Она выглядит очень серьезной. «Люси, я сожалею о такой жизни для тебя». Она вздрагивает и вскоре снова смотрит на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как я начала свой период несколько месяцев назад, а мое тело и лицо начали меняться всё больше и больше, она её это пугало всё чаще. Иногда, или быть может, это всё я придумала, но в последнее время такое чувство, что мой вид ранит ее, поэтому она и смотрит на меня всё реже и реже. Или может так кажется.

«Мама, правда. Я понимаю». Так и есть, я всё понимаю. Мой отец - влиятельный человек с многовековыми связями с роялти в какой-то другой стране (мама не скажет, какая именно, потому что она не хочет, чтобы я гуглила). Она не скажет его фамилию, потому что, по ее словам, его фамилия быстро идентифицирует его страну и весьма специфическое гражданство. Он из места, где, по ее словам, матери не имеют законного права забирать своих собственных детей. Он уже пытался скрыть меня однажды, но у мамы был план, и свои связи. Мне было два года, когда она украла меня, и мы убежали. И теперь эта жизнь с новыми именами и постоянной сменой стран. Мы всегда используем одни и те же символы и вариации наших имен на документах, поскольку мне нужно иметь возможность аккуратно переводить их в новые школы, и, честно говоря, как рассказывала мама, первые поддельные документы было достаточно сложно получить.