Светает. Я на мгновение просыпаюсь, вижу, что мы на парковке какой-то стоянки. Снова засыпаю. Через пару часов я просыпаюсь окончательно и перебираюсь на переднее сиденье.

На часах “Вольво” десять утра. Мы пересекаем границу и выезжаем из Массачусетса навстречу ярко-голубому раннему июньскому утру. Нас встречает большой зелёный знак с надписью “Bienvenue” и девизом штата “Живи свободным или умри”. Наш одиннадцатый штат — Нью-Гэмпшир.

Живи свободным или умри. Свободны ли мы? Свободна ли я? Всё время вот так убегать. Всегда переживать, когда снова начнётся.

— Добро пожаловать, — говорит мама, заметив, что я беззвучно шевелю губами. — “Bienvenue” — это “добро пожаловать” по-французски.

— Спасибо, капитан очевидность, — отвечаю я и улыбаюсь уголком рта. Я не выпендриваюсь. Всего лишь пытаюсь показать, что признаю, дескать всё нормально, всё как обычно, даже настолько хорошо, что мы можем вступить в шутливую пикировку. Я поворачиваюсь, чтобы проверить, как там Аллен в своей переноске. Он дремлет, я до отвала накормила его кошачьей мятой, чтобы не нервничал в машине.

Мама закатывает глаза:

— Ой, воображала.

Она чуть задумчиво улыбается мне, окидывает взглядом бесконечное шоссе, по которому прокладывает наш путь. Тот факт, что мама улыбается и поддерживает пикировку, означает, что сегодня утром она не собирается обсуждать мой проступок, из-за которого мы были вынуждены сбежать на этот раз. Уразумев, что перепалки не будет, я облегчённо расслабляю плечи. Но надо оставаться настороже: мне нельзя первой поднимать эту тему, даже если я хочу извиниться. За извинениями последует стычка. Мамин урок: никогда не возвращайся на место преступления.

Обочины дороги в сочной зелени всех мыслимых оттенков, от лимонного до тёмно-зелёного: молодые берёзки, высокие сосны, густые дубы и старые клёны. Мир за пределами нашего коричневого “Вольво” зелен, и счастлив, и синь, и полон жизни.

— Детка, эта жизнь… потерпи до восемнадцати, ладно? Когда я точно буду знать, что тебя снова не отберут. В другую страну, так далеко от меня. О, господи. Семья твоего отца никогда тебя не отпустит, понимаешь. А женщины для них… у женщин нет прав. Никаких. Они — грязь под ногами. Я не могу…

— Я знаю, мам. Знаю. Мы про это уже тысячу раз говорили, — я всё же решаюсь. — Прости, что не надела очки. И что строила глазки тому парню.

Она смотрит вперёд на дорогу, подносит руку к закушенным губам. Думаю, для того, чтобы сдержать слова — язвительные или ласковые — сложно сказать. Её лоб сморщивается гармошкой, когда она искоса бросает на меня взгляд, проверяя, смотрю ли я на неё, а я смотрю. Мама делает особое серьёзное лицо.

— Люси, прости меня за такую жизнь.

Она вздрагивает и тут же снова переводит взгляд на дорогу. С тех пор, как несколько месяцев назад у меня начались критические дни, а лицо и тело стали всё больше меняться, мама вздрагивает всё чаще. Иногда, хотя, возможно, это лишь игра воображения, мне чудится, что ей больно меня видеть, поэтому она смотрит в мою сторону всё реже и реже. Или так только кажется.

— Мам, ну правда. Я понимаю.

Потому что я и правда понимаю. Мой отец — влиятельный представитель древнего аристократического рода из какой-то другой страны (мама не скажет, которой, потому что не хочет, чтобы я гуглила и психовала). Фамилию его она тоже не назовёт, потому что, по её словам, фамилия сразу наведёт на страну, позволит определить гражданство. Он оттуда, где матери, по её словам, не имеют никаких прав на собственных детей. Отец уже как-то пытался скрыться со мной, но у мамы был план и собственные связи. В мои два года она выкрала меня обратно и сбежала. И сейчас, как результат, вот эта жизнь с двумя новыми именами и постоянной сменой штатов. Мы всегда используем одни и те же удостоверения личности, потому что мне надо аккуратно переводиться из школы в школу, но если честно, мама говорит, что получить первые фальшивые удостоверения было нелёгкой задачей.