Светает. Когда я на секунду просыпаюсь, машина стоит в парковочном кармане у шоссе. Я снова проваливаюсь в сон. Через пару часов просыпаюсь окончательно и перебираюсь на переднее сиденье.

Стрелки часов на приборной панели «вольво» показывают десять. Лазоревым июньским утром мы выезжаем из штата Массачусетс, и нас приветствует большой зелёный щит со словом «Bienvenue» и девизом штата: «Живи свободным или умри». Наш одиннадцатый штат — Нью-Гэмпшир.

Живи свободным или умри. А свободны ли мы? Свободна ли я? Мы постоянно вот так убегаем. Вечно ждем, когда всё повторится сначала.

— Добро пожаловать, — говорит мама, по моим губам догадываясь, что я бормочу слова со щита. — По-французски bienvenue означает «добро пожаловать».

— Да я, типа, и так сообразила, мам, по контексту.

Я улыбаюсь уголком губ. Нет, не от избытка самомнения. Я лишь хочу показать, что согласна с ней, всё совершенно нормально и в порядке вещей, мы даже можем вернуться к приятному дружескому подтруниванию. Я оборачиваюсь проверить, как там Аллен в переноске, кайфует ли от кошачьей мяты, которой я щедро накормила его, чтобы успокоить в поездке.

Мама закатывает глаза.

— Ну ладно, всезнайка.

Она задумчиво улыбается, посматривая вперед, на бесконечность прямого шоссе. Раз она улыбается и подхватывает игру в подтрунивание, значит, сегодня утром не станет говорить о моей вине в нынешнем побеге. Мы не начнём ругаться сию же минуту, и я с облегчением расслабляю плечи. Но надо быть осторожной и самой не касаться этой темы, даже если хочется извиниться. Извинения только приведут к ссоре. Мама сама меня учила: никогда не возвращайся на место преступления.

По обочинам буйно зеленеет лес всевозможных насыщенных оттенков, от салатового до глубокого изумрудно-зеленого — молодые берёзки, высокие сосны, пышные дубы и толстенные клёны. Мир за пределами нашего коричневого «вольво» полон зелени, синевы и счастья.

— Детка, такая жизнь... Это только пока тебе не исполнится восемнадцать. Тогда тебя уже не смогут забрать. В другую страну вдали от меня. Только не это! Семья твоего отца... Они никогда тебя не отпустят, а уж как они обращаются с женщинами... У женщин там вообще никаких прав. К женщинам относятся как к мусору. Я не могу...

— Я знаю, мам, знаю. Мы миллион раз это обсуждали. — И все-таки я решаю рискнуть: — Прости, что не надела темные очки. Прости, что заговорила с тем типом.

Она смотрит на дорогу перед собой, кусает губы и прикрывает их рукой — видимо, пытается проглотить собственные слова, не то язвительные, не то заботливые — не знаю. На лбу у неё появляется гармошка морщин, мама косится в мою сторону — хочет убедиться, что я опять повернулась к ней. Конечно, я повернулась.

— Люси, мне жаль, что мы живём вот так, — говорит она, натянув на лицо серьёзное выражение.

Она морщится и снова смотрит на дорогу. Я заметила, что уже несколько месяцев, с тех пор как у меня начались месячные, а фигура и лицо стали всё сильнее меняться, она морщится чаще и чаще. Может, это только мое воображение, но порой возникает чувство, будто моя внешность её задевает, и потому она смотрит на меня всё реже. Или мне это только кажется.

— Ну правда, мам. Я всё понимаю.

Так и есть. Я понимаю. Отец — могущественный человек, имеющий многовековые связи с королевской семьей в какой-то чужой стране (мама не говорит в какой, она не хочет, чтобы я копалась в интернете и накручивала себя). Его фамилию она тоже не называет, потому что по фамилии я быстро вычислю страну, очень особенную страну. Он живёт там, где матери не имеют никаких законных прав на собственных детей. Он уже пытался меня похитить, но у мамы был план и собственные связи. Когда мне было два года, она выкрала меня, и мы сбежали. И теперь живём под новыми именами, постоянно кочуя по разным штатам. Мы используем всё те же документы, лишь слегка видоизменяем имена, ведь мне надо переводиться из школы в школу, и если честно, по словам мамы, и первые фальшивые документы было непросто раздобыть.