Рассвет. Я просыпаюсь, и в какой-то миг понимаю, что мы на стоянке какой-то заправки. После я снова засыпаю.

Пару часов спустя я, наконец, встаю и пересаживаюсь на переднее пассажирское кресло. Часы в машине показывают 10 утра. Начало июля. Яркое безоблачное утро. Мы пересекаем границу Массачусетса и видим большую зеленую табличку с надписью «Bienvenue» и с девизом штата «Живи свободным или умри». Нью-Гемпшир - наш одиннадцатый штат.

Живи свободно или умри. А мы свободны? Я свободна? Всегда задаюсь этим вопросом. Вечно беспокоюсь, когда мы снова начнем жить свободно.

- Добро пожаловать, - говорит мама, увидев, как я что-то бормочу, - с французского «Bienvenue» означает «Добро пожаловать».

- Я так и поняла, мам, - говорю я, выдавив из себя легкую улыбку. Я не пытаюсь приукрасить. Я пытаюсь показать, что меня все устраивает, что я согласна с тем, что все нормально и настолько просто, что мы можем подшучивать над этими веселыми деньками. Обернувшись, я проверяю Аллена в его кошачьей клетке, расслабленного от кошачьей мяты, которой я его накормила, чтобы успокоить его в поездке.

Мама закатывает глаза.

- Подумаешь, умник! – она задумчиво мне улыбается и, бросив беглый взгляд вперед, мчится по бесконечному шоссе. Тот факт, что она улыбается и поддерживает шутками, означает, что этим утром она не собирается обсуждать, как я виновата в последнем побеге. Успокоившись, что мы сейчас не ссоримся, я расслабилась в плечах. Но мне нужно быть осторожной и не поднимать это разговор, даже если я хочу извиниться. Мои извинения приведут снова к ссоре. Мама меня учила: никогда не возвращаться на место преступления.
Обочины дороги зеленые; видно все оттенки цвета у саженцев берез, высоких сосен, лиственных дубов и толстых кленов, от цвета лайма до темно-зеленого оттенка. Весь мир за пределами этого автомобиля зеленый, голубой, счастливый и насыщенный.

- Детка, это - жизнь, потерпи до восемнадцати лет, хорошо? Тогда я буду точно знать, что они не смогут забрать тебя снова. Совсем чужая страна. Господи, нет. Семья твоего отца никогда не отпустит тебя, и на то, как они относятся к женщинам, у них нет никаких прав. Ни у кого из них. Для них женщины – мусор. Я не могу …

- Я знаю, знаю, мам. Мы это обсуждали миллион раз, - я все-таки решила рискнуть. – Извини, что не ношу солнцезащитные очки и что привлекла того человека.

Она смотрит вперед на дорогу, подносит руку к губам, втягивает ее, я думаю для того, чтобы сдержать свои собственные слова, не знаю, колкие или любящие. У нее появляются морщинки на лбу, когда она проверяет, оглядываюсь ли я назад, и я действительно оглядываюсь. Ее лицо было серьезным.

- Люси, я сожалею об этой жизни. Она вздрагивает и снова смотрит на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как несколько месяцев назад начались мои занятия и как мое тело и лицо все больше менялись, она все больше вздрагивает. Может это самовнушение, но в последнее время такое ощущение, что мой взгляд ранит ее, поэтому она смотрит на меня все реже и реже. Или так кажется.

- Правда, мам. Я понимаю, - и я действительно понимала. Мой отец – влиятельный человек с вековыми связями с роялти в какой-то другой стране (мама не говорит, в какой именно, так как не хочет, чтобы я гуглила и волновалась об этом). Она не скажет его фамилию, потому что, по ее словам, его по фамилии можно быстро определить его страну, его весьма специфическое гражданство. Он из места, где, по ее словам, матери не имеют законного права забирать своих собственных детей. Он уже как-то пытался скрыть меня, но у мамы был разработан план, и были связи. Мне было два года, когда мама похитила меня, и мы убежали. И теперь это жизнь с двумя новыми именами и постоянно новыми штатами. Мы всегда используем одни и те же идентификаторы и варианты формальных названий этих идентификаторов, поскольку мне нужно аккуратно передавать их в новые школы, и, честно говоря, по словам мамы, первые поддельные идентификаторы было достаточно сложно получить.