Светало. Я открыла глаза и увидела, что мы стоим на парковке. Снова задремала. Через пару часов я наконец проснулась и пересела на переднее сиденье.

На часах “Вольво” было десять утра. На выезде из Массачусетса этим ярко-голубым июньским утром нас встречала большая зеленая вывеска с надписью “BIENVENUE” и девизом штата: “Живи свободным или умри”. Нью-Гэмпшир – наш одиннадцатый штат.

Живи свободным или умри. А мы свободны? Я свободна? Без конца переезжать с места на место. И жить в страхе, когда же это случиться снова.

– Добро пожаловать, – сказала мама, заметив, что я шевелю губами. – Bienvenue по-французски добро пожаловать.

– Несложно догадаться, мам, – ответила я, слегка ей улыбнувшись. Я не дуюсь. И хочу показать, что со всем согласна и все понимаю, что все как и раньше путем – так, что можно даже весело подтрунивать друг над другом. Я обернулась посмотреть на Аллена в клетке, не перекормила ли я его кошачьей мятой, чтобы он был паинькой?

Мама закатила глаза.
– Бог с тобой, всезнайка.

Она задумчиво улыбнулась и перевела взгляд на бесконечную автостраду. То, что она улыбалась и шутила, означало, что этим утром мне не влетит за этот наш последний побег. Вздохнув с облегчением от того, что сейчас мы не ругаемся, я расслабила плечи. Но нужно быть осторожной и избегать этой темы, хотя я и собиралась извиниться, но тогда мы бы точно поссорились. Мамин урок – никогда не возвращайся на место преступления.

По обеим сторонам дороги зеленели деревья. Тут были все оттенки зеленого – от желтоватого до темно-зеленого: молодые березки, высокие сосны, раскидистые дубы и кудрявые клены. Мир за окном коричневого “Вольво” переливался зелеными и голубыми красками, казался счастливым и полным жизни.

– Крошка, такая жизнь… Пока тебе не исполниться восемнадцать, ладно? Тогда они уж точно тебя не заберут. Переедешь в другую страну, подальше от меня. О боже, нет! Семья твоего отца этого не допустит. Женщины для них – пустое место. Ноль без палочки. Хлам. Я не могу…

– Мам, я знаю, знаю… Мы говорили об этом тысячу раз…

Я решила попытаться:
– Прости, что не носила темные очки. Прости, что заговорила с тем мужчиной.

Она уставилась на дорогу и поднесла руку ко рту, прикусив губы. Как мне показалось, чтобы замолчать и не сказать чего-нибудь резкого или ласкового. На ее лбу появилась складка, она снова посмотрела на меня краем глаза, жалею ли я о прошлом. А я жалела. Ее лицо стало серьезным.

– Люси, прости за такую жизнь.

Она вздрогнула и снова перевела взгляд на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как два месяца назад я стала девушкой и мое лицо и тело стали меняться, она вздрагивала все чаще и чаще. Иногда, хотя, может, я это и придумала, я ее раздражала, поэтому она все реже и реже смотрела на меня. Или это мне показалось.

– Мам, правда, я все понимаю.

И это правда. Я все понимаю. Мой отец – влиятельный человек с тесными связями с королевской семьей в какой-то стране (мама не говорит в какой, чтобы я не искала в интернете и не переживала). Она даже не сказала мне его фамилии, потому что по фамилии можно сразу вычислить и его страну, и его необычную национальность. Он оттуда, где у женщин нет никаких прав на собственных детей. Один раз он уже попытался скрыться со мной, но у мамы был свой план и свои связи. Мне было два года, когда она выкрала меня и мы сбежали. И теперь мы так и живем: под двумя именами, постоянно меняя штаты. Мы всегда пользуемся теми же документами, немного меняя полное имя, чтобы меня без проблем зачисляли в новые школы. Да и мама говорит, что добыть первые фальшивые документы было не так-то просто.