Раннее утро. На миг я открываю глаза – мы стоим на обочине шоссе. Я снова погружаюсь в сон. Через несколько часов просыпаюсь окончательно и перебираюсь на переднее сидение.


На стрелочных часах «Вольво» – десять утра. Ослепительно синеет июньское небо; мы выезжаем из Массачусетса, и на границе нас встречает большой зеленый знак: на нем написано BIENVENUE, а ниже – ЖИВИ СВОБОДНО ИЛИ УМРИ. Это девиз одиннадцатого штата на нашем пути – Нью-Гэмпшира.


Живи свободно или умри. А мы свободны? Я свободна? Если мы постоянно в бегах. Боимся, не повторится ли все снова.


- Добро пожаловать, – говорит мама, замечая, что я шевелю губами, пытаясь прочесть надпись. «BIENVENUE» по-французски значит «Добро пожаловать».


- Да я уж догадалась, мам, – отвечаю я с едва заметной улыбкой. Это не самодовольство. Я лишь пытаюсь показать: все действительно в порядке, все идет по плану, как обычно, настолько, что можно шутить и поддразнивать друг друга, как в лучшие времена. Поворачиваюсь, чтобы посмотреть, как там Аллен в переноске, – он спит; чтобы успокоить его перед поездкой я дала ему слишком много кошачьей мяты.


Мама закатывает глаза. – Как скажешь, всезнайка. – И задумчиво мне улыбается, постоянно поглядывая на это бесконечное шоссе, по которому мы едем. Мама улыбается и поддразнивает меня – значит, сегодня она не хочет вспоминать, что виновница нашего побега – я. Раз мама не злится, я облегченно выдыхаю и немного успокаиваюсь. Но нужно быть осторожной, чтобы случайно не поднять эту тему, пусть я и хочу извиниться. Если начну просить прощения, мы точно поссоримся. Мамин урок: на место преступления не возвращайся никогда.


По обочинам мелькает зелень всевозможных насыщенных оттенков – от салатового до темно-оливкового, – молодые березки, высокие сосны, ветвистые дубы, раскидистые клены. За окном нашего коричневого «Вольво» – зеленый, синий, счастливый, настоящий мир.


– Доченька, эта жизнь… пока тебе не исполнится восемнадцать, понимаешь? Тогда я буду уверена, что они больше не смогут тебя увезти. Куда-нибудь далеко-далеко от меня. Боже, ни за что на свете. Семья твоего отца, эти люди никогда дадут тебе свободы, у женщин в их культуре нет никаких прав, с ними так обращаются… Женщина – это не человек. Это мусор. Я не могу…


- Мам, я знаю. Знаю. Мы тысячу раз об этом говорили. – Я решаюсь рискнуть. – Извини, что не надела очки от солнца. Извини, что связалась с этим типом.


Мама смотрит вперед, на шоссе, подносит руку ко рту и прижимает к губам, словно боясь не сдержаться и сказать что-то – уж не знаю, язвительное или ободряющее. Морщит лоб, еще раз смотрит на меня, ловя ответный взгляд. Выражение лица у мамы становится серьезным. – Люси, мне жаль, что мы живем вот так. – Она морщится и быстро отворачивается. Несколько месяцев назад у меня начались месячные, фигура и лицо стали все сильнее меняться, и я заметила – теперь мама стала морщиться намного чаще. Не знаю, так ли это на самом деле, но в последнее время мне кажется: что-то в моей внешности причиняет ей боль, поэтому мама все реже смотрит на меня. А может, я все придумываю.


– Мам, честно. Я поняла. – Это правда, я ведь действительно все понимаю. Мой отец – влиятельный человек из семьи, уже много веков приближенной к королевскому двору в одной стране (в какой именно мама не говорит – не хочет, чтобы я нашла в интернете и испугалась). И его фамилию она тоже не произносит, – иначе, по ее словам, сразу будет понятно, откуда он, такое типичное имя для определенной национальности. В той стране, как она рассказывает, у матерей нет никаких законных прав забирать с собой собственных детей. Однажды отец уже пытался меня увезти, но мама все продумала, да и связи у нее тоже есть. Мне было два года, когда она выкрала меня обратно и сбежала. Теперь мы так и живем – новые имена, постоянные переезды из штата в штат. Пользуемся одними и теми же поддельными паспортами и представляемся одними и теми же вариантами наших «официальных» имен: мне ведь все-таки нужно менять одну школу на другую, да и, честно говоря, мама сказала, что и эти документы было ужасно трудно достать.