У НИХ ВСЕ ВПЕРЕДИ
Тобиас Вулф

«Это все какое-то недоразумение, − сказал он. − Я сейчас в дороге. Перезвоню тебе позже. Хорошо?». У него так пересохло во рту, что он едва мог выговаривать слова, и ему явственно послышалось напряжение в голосе брата в момент прощания.
Он отключил телефон и положил его на тумбочку. Панорамные балконные двери были открыты, так что поверх перил была видна часть гавани. Матрац всхлипнул, когда он поднялся с кровати. Он вышел на балкон и оперся на перила. Хотелось курить, но он пообещал бросить курить после свадьбы и сумел сдержать свое слово до этих самых пор, несмотря на начатую пачку Gitanes, забытую предыдущим гостем в нижнем ящике комода. Вечернее солнце искрилось на водной глади и поблескивало на корпусах яхт у пристани. Пижамные штаны с узором «пейсли» [1] свисали с бельевой веревки на крыше через улицу, штанины безумно танцевали на ветру. Он и Арден смеялись над зрелищем всего час назад; теперь оно выглядело тревожно, будто пронизанное прямо-таки человеческим отчаянием.
Он понял, как только использовал слово «недоразумение» − всегда в нем привкус неискренности, всегда прелюдия к алиби − что не было никакого недоразумения. Это значило, что его шестидневная жена лгунья и воровка. М-да.
Ну и ну, ну и ну, ну и ну.
Вена на лбу пульсировала, язык как наждак. Он опустился на один из шезлонгов и отпил воды из стакана, который оставил на путеводителе. Лед растаял, оставив после себя металлический привкус. Запотевшее стекло намочило обложку. Он вытер ее о штанину и открыл страницу, на которой остановился. Несколько мгновений спустя он закрыл книгу; слова прыгали по странице. Он опустил спинку шезлонга и прикрыл глаза в надежде успокоиться, но вместо этого как будто увидел себя на расстоянии, как он ломается, изображая расслабление. Для кого? Для себя, чтобы продемонстрировать, насколько мало его это тронуло? Чувство нелепости происходящего заставило его выпрямиться, расставив ноги по обе стороны от шезлонга. На улице завывали мопеды.
Несколько минут назад, перед звонком, он планировал завтрашнюю прогулку в Вернаццу. Это было собственно то, ради чего они с Арден приехали сюда: высокогорные тропинки, бегущие от одной деревушки к другой, он же почти отключился от всего, планируя их маршрут, в поисках хороших пляжей, выбирая подходящие рестораны. Он смог заняться любовью тем утром впервые после свадьбы, у него получилось просто начать обдумывать предстоящую неделю без приступов паники.
У него и прежде бывали проблемы с Арден, но он предполагал, что это пройдет, как только предсвадебная суета останется позади. У Арден с этим было все окей, она «все понимала», хотя что она там понимала, − как бы она смогла это сделать, когда он сам не понимал? Он знал, что она пытается подсластить ему пилюлю, и когда она посоветовала не беспокоиться, ведь это происходит с мужчинами «все время», его это не убедило. Довольно было уже ее сопереживания, но все время? Откуда это вообще взялось? Он надеялся, что это мудрость других. Но что за беседа может побудить других поговорить о таком? Не стал ли он сам предметом обсуждения, когда дамы собирались вместе немного выпить или на одном из кулинарных занятий Арден? Сама мысль об этом лишала его мужества. Арден не сдавалась, но в ее попытках возбудить его он начал подозревать что-то лежащее по ту сторону озабоченности и даже нетерпения − скуку. «Все в порядке, Кореш», − сказала она вчера вечером, когда ничего не получилось. «Давай поспим».

[1] Данный орнаментальный мотив тканям с причудливым узором в виде капли или слезинки со множеством мелких деталей был характерен для Персии и затем Ирана под названием «бута» со времён династии Сасанидов (III—VII века) и развился до многообразия форм уже к XVI—XVIII векам — времени правления династии Сефевидов. Завоевал популярность в России и в Западной Европе в новое время (XVIII—XIX вв.) благодаря импортируемым с Востока кашемировым. В СССР и позже был более известен как «индийский огурец» (реже «турецкий огурец»).
В Великобритании «бута» получил распространение после того, как возвращавшиеся из колоний служащие британской армии привозили домой восточные. Основным центром производства дешевых тканей с таким орнаментом в Западной Европе стал шотландский город Пейсли (в честь которого орнамент и получил своё название на Западе). Пейсли был не единственным местом, где производили ткани с этим рисунком. Производство процветало около полувека, а затем орнамент вышел из моды. Изредка к нему прибегали дизайнеры, искавшие вдохновение в исторических костюмах. Очередной взрыв популярности пришёлся на время хиппи — 1960-е. Пестрота орнамента подошла психоделическим и цветочным предпочтениям субкультуры.