— Это просто какое-то недопонимание, — проговорил он, ощущая во рту сухость. — Я сейчас еду кое-куда, перезвоню позже, хорошо?

Когда они прощались, он уловил в голосе брата металлические нотки.

Он захлопнул телефон и отложил его на стол. Балконные двери были распахнуты, по ту сторону парапета виднелась гавань. Под скрип матраца он поднялся с кровати и вышел на воздух. Хотелось курить. Однако после свадьбы он дал себе слово бросить и до сих пор не притрагивался к сигаретам, хотя в ящике комода, в самой глубине, приметил забытую предыдущим постояльцем пачку «Житан». Блики вечернего солнца плясали на воде и освещали бока лодок, качавшихся возле пристани. На бельевой верёвке, тянувшейся от крыши над самой улицей, плясали узорчатые пижамные штаны: они бешено перебирали ногами в порывах налетавшего ветра. Всего лишь час назад он вместе с Арден хохотал над этим зрелищем — теперь же оно вызывало в нём тревогу, напоминая о человеческом отчаянии.

Если говорить честно, он прекрасно понимал ситуацию, хоть и называл её «недопониманием» — таков он есть: всегда готов увильнуть, всегда готов оправдаться, — но никакого недопонимания не было. А значит, женщина, на которой он женился шесть дней назад, обманщица и воровка. Вот так.

Вот так так. Вот так да. Вот оно как.

На лбу запульсировала вена, во рту сухо, как в пустыне. Он прилёг на шезлонг и отхлебнул из бокала, оставленном на путеводителе. Лёд уже растаял, и теперь в напитке ощущался привкус металла. На обложке путеводителя успело образоваться мокрое пятно, он вытер его о штанину, раскрыл книжку на том месте, где остановился ранее, и принялся читать. Через секунду он её захлопнул — слова сливались в мешанину. Он приспустил спинку шезлонга, закрыл глаза и попытался расслабиться, но вместо этого вдруг отчётливо увидел себя со стороны — лежит с деланым спокойствием, изображает из себя само умиротворение. Для кого? Для себя? Чтобы убедить себя, что не так уж и сильно он потрясён? Ощущение собственной нелепости заставило его вскочить, и он уселся на шезлонг, расставив ноги по бокам. Где-то снизу, на улице взвыл мопед.

Всего за пару минут до того, как раздался телефонный звонок, они с Арден собирались прогуляться в Вернаццу. Ведь именно за тем они сюда и приехали — путешествовать по мостикам и дорожкам вдоль отвесных скал от селения к селению, и именно поэтому он так самозабвенно составлял подходящий маршрут, выискивая приличные пляжи и ресторанчики, которые могли бы встретиться им на пути. Сегодня утром впервые со дня свадьбы у него получилось заняться любовью, и он уже начал верить, что неделя пройдёт спокойно и все его страхи остались позади.

Он нервничал в постели с Арден — это так, но он полагал, что виной тому свадебный переполох и со временем всё наладится. Арден говорила, что всё хорошо, что она «понимает», хотя на самом деле не понимала — да и как она могла, если и сам он ничего не понимал? Он знал, что жена пытается утешить его, но всякий раз, когда она говорила, что не стоит переживать и что с мужчинами такое случается «постоянно», легче ему не становилось. Её сочувствие можно было понять, но «постоянно»? Откуда она вообще взяла это «постоянно»? Хотелось бы верить, что из чужих рассказов. Но что это за беседы такие, в которых можно услышать подобные признания? Разве захотелось бы ему поделиться таким откровением на девичнике за бокальчиком вина? Или во время кулинарных занятий, куда ходит Арден? Сама мысль о таких разговорах казалась ему унизительной. Арден не сдавалась, она утешала его и подбадривала, но в её попытках пробудить в нём страсть он стал улавливать не только заботу, и даже не раздражение — обычные усталость и скуку. «Всё хорошо, Бад, — говорила Арден вчера вечером, когда у них опять ничего не получилось. — Давай спать».