“Это какая-то ошибка”, - сказал он, - “мне надо идти, я тебе попозже перезвоню, ладно?”. Во рту пересохло, и слова давались с трудом, и он услышал заметное напряжение в голосе брата, когда они прощались. Телефон он захлопнул и положил на ночной столик. Французские двери на балкон были открыты, и над перилами виднелся кусочек бухты. Толчком он встал с кровати, матрас скрипнул. Он вышел на балкон и встал у перил. Хотелось курить, но он пообещал, что после свадьбы бросит, и пока ему удавалось это обещание сдерживать - даже полпачки “Житан”, забытых предыдущим постояльцем в нижнем ящике комода, этому не помешали. Вечернее солнце сверкало на воде и подсвечивало бока лодок на причале. С бельевой веревки на крыше дома через дорогу свисали пижамные брюки в “огурцах”, их штанины бешено выплясывали на ветру, порывисто дующем с моря. Меньше часа назад они с Арден вместе смеялись над этим представлением - теперь же оно казалось ему тревожным, в нем сквозило какое-то совсем человеческое отчаяние.

Хоть он и использовал слово “ошибка” - слово, которое рассыпалось на языке, слово, которое всегда предшествовало оправданиям - он уже понял, что никакой ошибки не было. А это значит, что его уже шесть дней как жена - лгунья и воровка. Так. Так, так, так.

На лбу у него забилась голубая жилка, в рот словно песка насыпали. Он присел на один из шезлонгов и отпил воды из стакана, который оставил на своем путеводителе. Растаявший лед придал воде металлический привкус. От конденсата обложка была влажной. Он обтёр её о штанину и открыл путеводитель на той же странице, где остановился. Через пару секунд книгу пришлось закрыть: буквы расплывались перед глазами. Он опустил спинку шезлонга и прикрыл глаза в надежде, что это его успокоит. Но вместо этого вдруг увидел себя со стороны - старательно изображающим расслабление, вымучивающим эту якобы непринужденную позу. Для кого он так старался? Хотел доказать себе, как мало его потрясли эти новости? Ощущение собственной нелепости заставило его подняться, и он сел с мрачным видом, спустив ноги по обеим сторонам шезлонга. Где-то внизу по улице жалобно провыл мопед.

До звонка - всего несколько минут назад - он был занят планированием завтрашней прогулки в Вернаццу. За этим они с Арден сюда и приехали - бродить по тропинкам в прибрежных скалах от деревни к деревне, и он с головой ушел в составление маршрута для них двоих, выискивая на картах хорошие пляжи и приличные ресторанчики. Этим утром он впервые со дня свадьбы смог заняться с ней любовью - и только-только начал смотреть на предстоящую неделю, не вздрагивая от ужаса.

Пару раз до этого у него с Арден не всё было в порядке в этом плане, но он полагал, что это пройдет, как только свадебные тревоги останутся позади. Арден относилась к этому спокойно, “понимающе”, хоть она ничего и не понимала - как она могла понять, когда он сам не понимал ничего? Он знал, что она пытается приободрить его, но затем она сказала, что беспокоиться не о чем и “с мужчинами такое постоянно случается” - и это его нисколько не успокоило. И без того её сочувствие казалось достаточно вялым, так теперь еще и это “постоянно”. Откуда она вообще это знает? Он надеялся, что это чужая мудрость. Но что это за разговор такой, в котором могли всплыть подобные откровения? А что если он сам станет поводом для этих “разговоров” за бокалом - на девичьих гулянках или на одном из кулинарных уроков Арден? При одной мысли об этом мужественность покидала его. Хоть Арден пока и не сдавалась, за ее попытками распалить его он начал видеть помимо беспокойства, помимо нетерпения - скуку. Когда вчера ночью у него снова ничего не вышло, она сказала только: “Ничего страшного, приятель. Давай спать”.