«Это какое-то недоразумение, — пробормотал он. — Мне сейчас нужно кое-куда. Я перезвоню тебе, ладно?». Во рту настолько пересохло, что он едва мог говорить. В голосе брата, когда прощались, слышалось явное напряжение.


Он захлопнул крышку телефона и положил его на прикроватный столик. Сквозь распахнутые панорамные двери балкона, над перилами, чуть виднелась гавань. Матрас заскрипел, когда, пошатываясь, он поднялся на ноги. Затем вышел на балкон. Хотелось курить, но он дал обещание бросить после свадьбы, и до сих пор ему удавалось держать слово, невзирая на полупустую пачку сигарет, которую в нижнем ящике комода забыл предыдущий постоялец. Мягкие предзакатные лучи солнца сверкали на поверхности воды и освещали корпуса лодок у берега. На другой стороне улицы, у самой крыши дома,на бельевой веревке висела пара пижамных брюк с огуречным узором. Под порывистым морским ветром штанины колыхались, будто в безумном танце. Еще только час назад они с Арден смеялись над этим зрелищем, теперь же оно казалось ему тревожным, сродни отчаянию, что испытывает живой человек.


В ту же секунду, когда он произнес слово «недоразумение» — почти синоним нежелания признать действительность, частую прелюдию к оправданию — стало ясно, что никакого недоразумения нет. Женщина, ставшая его женой шесть дней назад — обманщица и воровка.


Так. Так-так-так…


На лбу пульсировала вена, а язык стал сухим и шершавым, как наждачная бумага. Он опустился в один из шезлонгов и глотнул воды из бокала, который оставил на путеводителе. Лёд растаял, во рту ощущался привкус металла. На месте запотевшего бокала обложка стала влажной. Он вытер ее о штанину и открыл книгу на странице, где остановился, но пару минут спустя захлопнул, слова расплывались перед глазами. Откинул спинку шезлонга, лег и прикрыл глаза, надеясь успокоиться. Однако вместо того видел себя со стороны: вот он лежит в удобной позе и изображает безмятежность. Но зачем? Чтобы убедить самого себя, будто вовсе не потрясен? Подумав, что выглядит нелепо, он медленно сел и поставил ноги по обе стороны шезлонга. Внизу на улице заревел мотор срывающегося с места мопеда.


Несколько минут назад, до звонка, он предавался фантазиям о завтрашнем походе в Вернаццу. Именно за этим они с Арден приехали сюда — бродить по тропам, вьющимся вдоль утесов, от одного городка к другому. Он так погрузился в подготовку путешествия, поиск красивых пляжей и милых ресторанчиков, что почти потерял счет времени. Этим утром, впервые со дня свадьбы, он смог заняться любовью, и только начал ожидать предстоящую неделю без опасений.


Такая неприятность случалась и прежде, но он подумал всё пройдет, как только свадебные волнения останутся позади. Арден относилась к этому спокойно, «с пониманием», но ничего она не понимала — и как могла, если не понимал он сам? Конечно, она пыталась приободрить его, но просьба не переживать, якобы такое случается у мужчин «сплошь и рядом», уверенности не прибавляла. И без того ее сочувствие было довольно унизительным, но откуда взялось «сплошь и рядом»? Понадеялся на опыт других людей. Только что подтолкнуло бы их к подобному откровению? Стал бы он сам поводом для обсуждения на девичнике за бокалом вина или на одном из кулинарных мастер-классов Арден? Сама мысль о том лишала мужественности. Арден не сдавалась, но в попытках возбудить его он начал подозревать нечто большее, чем беспокойство, даже большее, чем нетерпение — скуку. «Все хорошо, Бад, — сказала она прошлой ночью, когда снова ничего не вышло. — Давай спать».