Роберт Рэнкин, Антипапа

Стоя в дверях «Летящего лебедя», Невилл перебирал в голове все странности того дня, как вдруг на глаза ему попался нищий: уродливый, в прохудившихся ботинках человек приближался к нему шаркающей походкой, оставляя позади себя Спрайт-стрит и пристань. Не отдавая себе в том отчёта, Невилл отметил про себя, что от путника веяло чем-то недобрым, а компанию ему составляло дурное предзнаменование.

— Бр, — вырвалось у Невилла.

Он почувствовал, как волны нервной дрожи, поднявшиеся из глубин его украшенных вензелями домашних туфель, покатились вверх по его ногам, заставляя шевелиться каждый волосок на своём пути, слились в области поясницы в единый поток и поползли дальше, чтобы наконец — хотя длилось это всего секунду или две — покинуть его тело, оставив смазанные гелем «Брилкрим» волосы бунтовать против земного притяжения. Невилла охватило внезапное желание перекреститься, и он в смущённом изумлении поддался ему.

Вернувшись в бар, он стал ждать появления одинокого странника. Время шло, однако ничей силуэт не показывался в дверях «Лебедя». Невилл осторожно перегнулся через стойку, чтобы выглянуть на улицу: треклятого бродяги и след простыл.

Жёлтым от табака пальцем Невилл почесал свой внушительный нос и самодовольно пожал плечами.

— Ну и дела, — произнёс он, обращаясь к самому себе.

— Не могли бы Вы дать мне стакан воды, пожалуйста? — раздался голос откуда-то из-под его локтя.

Каким-то непостижимым образом Невиллу удалось сохранить свои штаны сухими.

— Тьфу ты, чёрт! — выругался он, оторопев от неожиданности. Появившийся из ниоткуда бродяга недоумённо смотрел на Невилла.

— Прошу прощения, я Вас напугал? — спросило существо с неподдельным участием в голосе. — Дурная привычка. Пора бы от неё избавиться.

Невилл тем временем вернулся за стойку, запер за собой проход и дрожащими руками наполнял стакан виски.

— Чего надо?

— Стакан воды, если позволите.

— Тут тебе, понимаешь ли, не общественный колодец, — огрызнулся Невилл. — Ты в пивной.

— Примите мои извинения, — ответил бродяга. — Насколько я могу судить, знакомство у нас не заладилось. Но, пожалуй, я бы мог выпить пинту чего-нибудь.

Движением, в котором угадывались годы тренировок, Невилл опрокинул в себя стакан виски и указал на ряд эмалированных пивных насосов с серебристыми наконечниками.

— Чего изволите? — произнёс он. В голосе его угадывалась нотка гордости. — У нас есть восемь видов сливового эля. Это на четыре больше, чем у Джека Лейна, и на три — чем в "Новом трактире". Сдаётся мне, что переплюнуть "Лебедя" в этом отношении ой как непросто.

Бродяга, казалось, был сражён этими сведениями.

— Восемь, надо же!

Он медленно шагал вдоль барной стойки мимо восьми сверкающих эмалированных стражников. Указательным пальцем правой руки он провёл по латунному краю столешницы, после чего Невилл — к своему ужасу — обнаружил, что на месте металлического обода теперь виднелся след, похожий на тот, что оставляют после себя слизняки. Остановившись в дальнем конце бара, бродяга вдруг обнаружил, что внимание кабатчика, непроизвольно сжимавшего и разжимавшего кулаки, сосредоточено только на нём.

— Прошу прощения, — проговорил он, поднял палец и принялся с отвращением его разглядывать. — Я снова вымарал свою тетрадь чернилами.

Невилл потянулся было за дубинкой, но тут в дверях возникла фигура. Принадлежала фигура никому иному как старому доброму Джиму Пули. Он насвистывал какую-то жалобную песню и постукивал себя по правому колену газетой с результатами скачек. Джим взгромоздился на свой любимый стул с изяществом заядлого выпивохи и обратился к Невиллу, как к близкому другу:

— Самую большую кружку эля, пожалуйста. И доброго тебе утра, Невилл!

Кабатчик отвёл взгляд от злополучного бродяги и налил Джиму Пули хорошенькую порцию живительной влаги.