И пока Невилль стоял в дверях паба «Летящий лебедь», прислушиваясь к обычному будничному шуму, на горизонте появился ужасающего вида нищий в прохудившихся ботинках и целенаправленно зашаркал по направлению к нему откуда-то от доков и улицы Духов. При взгляде на этого бродягу казалось, что даже воздух вокруг него пропитан мраком и дурными предзнаменованиями.

Невилль брезгливо скривился. Несмотря на то, что сам он был обут в теплые комнатные шлепанцы с монограммой, неприятный холодок вдруг зародился в его стопах и стал подниматься вверх. Подняв дыбом волосы на обеих ногах, два потока мурашек слились в один и, наконец (не более, впрочем, чем через секунду или две), добрались до его макушки, где его лакированные волосы и без того успешно боролись с гравитацией. Неожиданно Невиллю очень захотелось перекреститься, и он тут же последовал этому желанию – впрочем, весьма неловко, почти смущенно.

Он вернулся к бару подождать, пока оборванец окажется в "Лебеде". Но время шло, а на пороге не появилось и тени. Невилль снова перебрался к двери и с любопытством выглянул на улицу. Она была пуста – никаких больных бродяг.

Невилль задумчиво поскреб свой выдающийся нос пожелтевшим от никотина ногтем и пожал плечами с напускным безразличием.

– Ну и фокус, – пробурчал он себе под нос.

– Могу я попросить стакан воды? – внезапно произнес голос откуда-то снизу.

Невилль ухитрился не обмочиться лишь каким-то чудом.

– Да господи ты боже мой! – выдохнул он, поворачивая ошарашенное лицо к посмеивающемуся над ним бродяге, словно явившемуся из ниоткуда и явно довольному произведенным эффектом.

– Простите, я вас напугал? – осведомился тот с сочувствием, которое казалось почти настоящим. – Дурная привычка, мне следует за собой следить.

Пока бродяга упражнялся в остроумии, Невилль поспешил убраться от него обратно за барную стойку и, пытаясь скрыть дрожь в руках, схватил стакан и щедро плеснул себе виски.

– Что будешь пить?

– Стакан воды, если позволите.

– Здесь тебе не гребаный парковый фонтанчик, – резко ответил Невилль. – Это чертов паб!

– Прошу прощения, – покаянно склонил голову бродяга. – Мне кажется, мы с чего-то не с того начали. Возможно, мне нужно заказать пинту чего-нибудь…

Движением запястья, отточенным до автоматизма, Невилль опустил свой стакан виски на стойку и обвел широким жестом ряд эмалированных серебристых краников разливного пива.

– Что ты предпочитаешь? – спросил он не без гордости в голосе. – У нас представлено восемь видов эля на разлив. Вдвое больше, чем «У Джека», и «Нью Инн» от них недалеко ушли – там всего пять. Согласись, «Лебедь» в этом отношении на голову выше их всех.

Бродягу, казалось, заворожили его речи.

– Ого, целых восемь! – только и произнес он, медленно проходя вдоль всей барной стойки мимо восьми блестящих эмалированных кранов. Его палец скользил по латунной скобе, обрамлявшей стойку, к вящему ужасу Невилля, сковыривая покрытие и оставляя после себя след, словно мерзкий слизень. Задержавшись на секунду у конца стойки, неприятный посетитель вдруг осознал, что бармен на него смотрит, непроизвольно сжимая кулаки.

– Пардон, – извинился он, разглядывая свой палец, словно впервые его увидел, и это ему не очень нравилось. – Опять промашка.

Невилль был уже близок к тому, чтобы пустить в ход тяжелую шишковатую трость, что он частенько использовал как биту, когда дверь открылась и в бар вошел Джим Пули, как всегда исполненный дружелюбия и вселяющий спокойствие одним своим видом. Джим насвистывал что-то немелодичное и печальное, постукивая по колену свернутой в трубку газетой. Он вскарабкался на свой излюбленный барный стул с легкостью, уже несколько подточенной временем, и с улыбкой обратился к бармену:

– Доброе утро, Невилль! Будь так любезен, мне пинту светлого.

Бармен с неохотой отвел подозрительный взгляд с отвратительного бродяги и налил Джиму Пули полный стакан.