Временный бармен Нэвилл стоял в дверях «Летящего лебедя», поглощённый возникшим с утра ощущением, что день сегодня будет необычным. И тут он обратил внимание, что по направлению к пабу, со стороны Спрайт-стрит и пристани, тащится мерзкого вида бомж, обутый в жалкое подобие башмаков. От этой одинокой фигуры необъяснимо веяло чем-то зловещим. У Нэвилла возникло нехорошее предчувствие.

- Тьфу ты, - сплюнул он. И тут же почувствовал, как по телу побежали мурашки. Сначала по ногам, прямо от мягких домашних туфель с монограммой - до поясницы, затем, уже единой волной далее наверх, и, наконец, будто вспорхнули с макушки, оставив стоять торчком несколько прядей набриолиненных волос. Длилось всё это секунду-две, не более. Нэвиллу вдруг отчаянно захотелось перекреститься, что он в некотором смятении и сделал.

Решив, что дожидаться одинокого бродягу лучше внутри, он вернулся в паб. Однако время шло, а в дверном проеме «Лебедя» так никто и не появился. Бармен подошел к двери и внимательно осмотрел всю улицу. Никаких зловещих бродяг.

Нэвилл почесал свой замечательный чуткий нос желтым прокуренным пальцем и театрально пожал плечами.

- Ну и ну! - сказал он себе.

- Можно стакан воды, пожалуйста? - раздался вдруг голос откуда-то из-под его локтя.

То, что Нэвилл не обмочил штаны в этот момент – просто чудо какое-то.

- Господи, спаси, - прохрипел он, в шоке резко развернулся и оторопел: перед ним стоял невесть откуда взявшийся бродяга с недоуменным выражением на лице.

- Простите, я вас напугал? - спросил его этот тип. Выглядел он при этом искренне озабоченным. – Никак не избавлюсь от этой дурной привычки. Но я работаю над собой.

К этому времени Нэвилл уже стоял за барной стойкой у дозатора с виски, закрывшись на задвижку, и дрожащими руками нащупывал стакан.

- Чего тебе? – спросил он не очень вежливо.

- Стакан воды, если можно.

- Здесь тебе, мать твою, не уличный питьевой фонтанчик, - это пивная, - уже откровенно грубо ответил Нэвилл.

- Прошу прощения, - сказал бродяга. - Что-то у нас с самого начала не заладилось. А могу я у вас выпить пинту-другую чего-нибудь.

Нэвилл одним отработанным движением руки отправил в рот двойной виски и указал гостю на шеренгу великолепных эмалированных пивных колонок с серебряными наконечниками.

- Что предпочитаете? - спросил он, и в голосе его прозвучала нотка гордости. И продолжил, словно на презентации:

- Мы предлагаем выбор из восьми сортов разливного эля. На четыре больше, чем у Джека Лэйна и на три, чем в «Нью-Инн». Я думаю, вы согласитесь, что превзойти «Лебедя» в данном аспекте крайне сложно.

Эта информация, казалось, привела бродягу в восхищение.

- Неужели восемь?

Он медленно прошел вдоль всей барной стойки, миновав восемь сверкающих эмалированных башенок, стоявших словно часовые. Провел указательным пальцем правой руки по медной окантовке и, к ужасу Нэвилла, глянец тут же исчез, а на этом месте остался след, как от слизняка. Остановившись в самом конце, странный гость вдруг заметил изменившееся выражение лица Нэвилла, его сжавшиеся кулаки.

- О, прошу прощения, - сказал бродяга, подняв палец и с отвращением разглядывая его, - я опять испачкал свою репутацию.

Нэвилл уже было потянулся за своей дежурной дубинкой, но тут в дверях появилась, как никогда вовремя, до боли знакомая, дружелюбная фигура Джима Пули. Он фальшиво насвистывал что-то заунывное, отбивая такт бюллетенем о бегах по правому колену. Джим оседлал, увы, без прежней лёгкости, свой любимый барный стул, и по-приятельски обратился к бармену:

- Нэвилл, ну и где моя большая кружка? Пинту «Алаге́ра», пожалуйста, и доброе утро.

Бармен оторвал, наконец, взгляд от мерзкого бродяги и нацедил Джиму Пули бокал самой обыкновенной воды.