Robert Rankin, Antipope


Пока Невилл стоял в дверях “Летящего лебедя”, размышляя о странностях дня, со стороны Спрайт-стрит и дока появился жуткой наружности нищий в стоптанных башмаках и зашаркал прямо к нему. Он машинально отметил ауру тьмы и дурного предчувствия, облекавших одинокую фигуру скитальца.

– Тьфу ты! – сплюнул Невилл. Он почувствовал, как страх, зародившись в глубине его тёплых домашних туфель с вышитыми монограммами, мурашками побежал вверх, шевеля волосы на ногах, и встретившись в районе поясницы, уже объединённой армией мурашек продолжил восходящий путь, наконец (хотя весь процесс занял не более двух секунд), подбираясь к макушке, заставил несколько умащенных бриолином прядей волос покинуть своё место, бросая вызов гравитации. Невилл ощутил внезапную потребность перекреститься и произвёл сие действие с долей испуганного смущения.

Он вернулся обратно в бар поджидать одинокого странника. И хотя прошло уже достаточно времени, даже тень не заслонила вход в “Лебедя”. Невилл высунулся за дверь и осторожно посмотрел вверх по улице. Снаружи не было никаких зловещих бродяг.

Невилл поскрёб жёлтым от никотина пальцем внушительные ноздри и надменно пожал плечами.

– А хоть бы и так, – сказал он сам себе.

– Можно мне, пожалуйста, стакан воды? – раздался голос у него под рукой.

Лишь по счастливой случайности Невилл сдержал свой мочевой пузырь.

– Господи, помилуй! – ахнул он, в ужасе поворачиваясь к насмешливому лицу возникшего перед ним бродяги.

– Простите, я вас напугал? – кажется, с искренним беспокойством спросило его существо. – Такая уж у меня плохая привычка, никак не могу избавиться от неё.

К этому времени Невилл успел вернулся за барную стойку, крышка бара с грохотом закрылась, а его дрожащие руки протянулись к стакану и дозатору виски.

– Чего желаете?

– Стакан воды, если можно.

– Вам тут не публичный питьевой фонтанчик, чёрт возьми! – хрипло заявил Невилл. – Это пивная.

– Прошу прощения, – сказал бродяга. – Мы, кажется, неправильно начали наш разговор. Пожалуй, я мог бы взять пинту.

Отточенным движением запястья Невилл опрокинул большую порцию виски и продемонстрировал ряд эмалированных пивных насосов с серебряными колпачками.

– Укажите ваше предпочтение, – с ноткой гордости предложил он. – У нас на выбор восемь сортов разливного эля. На четыре больше, чем у Джека Лэйна, и на три больше, чем в “Новом трактире”. Думаю, что сложно отыскать того, кто в этом деле переплюнет “Лебедя”.

Бродяга казался впечатлён этим известием.

– Восемь, а? – он медленно прошёл вдоль барной стойки мимо восьми мерцающих эмалированных стражей. Его указательный палец очертил медный ободок крышки бара и, к ужасу Невилла, с лёгкостью избавил его от полировки, оставив после себя след, похожий на тот, что оставляет слизняк. Замерев на месте, он внезапно понял по глазам Невилла, что бармен неосознанно сжимает и разжимает кулаки.

– Извините, – сказал он, поднимая палец вверх и с отвращением разглядывая его. – Опять я наломал дров.

Невилл уже готов был взяться за трость с набалдашником, когда в дверях возникла дружеская и ободряюще знакомая фигура Джима Пули – он вошёл в зал, фальшиво насвистывая похоронный мотив и похлопывая спортивной газеткой по колену.

Джим оседлал любимый барный стул с непринуждённостью, привитой временем, и бодро обратился к Невиллу:

– Мне, пожалуйста, пинту “Ларджа”, и с добрым утром, Невилл.

Внештатный бармен отвёл от мерзкого бродяги взгляд и нацедил для Джима Пули превосходный стакан истинной воды.