Погруженный в размышления о странностях дня, Невилл стоял у дверей «Летящего лебедя», когда заметил, что со стороны порта и улицы Спрайт Стрит, шаркая жалкой обувкой, к нему бредет безобразной наружности нищий. Невилл невольно почувствовал какое-то мрачное, дурное предзнаменование, сопровождавшее появление этого одинокого скитальца.

«Фу!» – выдохнул Невилл. В обеих его домашних туфлях с монограммами появились мурашки, затем одновременно поползли вверх по волосам на ногах и встретились на пояснице, откуда уже единой волной продолжили подниматься выше и, наконец, (на самом деле все это заняло не больше пары секунд) вылетели через макушку, оставив несколько прядей уложенных волос в полном пренебрежении к силе земного притяжения. Невилл ощутил внезапную потребность осенить себя крестным знамением, что и исполнил в некотором оцепенении и смущении.

Он вернулся в бар и стал дожидаться прихода одинокого странника. Однако время шло, а его тень так и не появлялась в дверном проеме «Лебедя». Невилл выглянул на улицу и внимательно посмотрел по сторонам. Ни одного зловещего бродяги на горизонте.

Невилл почесал свои красивые ноздри пропахшим никотином пальцем и напыщенно пожал плечами. «Ну и ну», – пробормотал он.

– Можно мне стакан воды? – раздался рядом голос.

Только благодаря редчайшей из счастливых случайностей Невилл совладал с позывом организма избавиться от лишнего. «Господи Иисусе», – ахнул он, в потрясении поворачиваясь к лукавому лицу бродяги, представшего перед ним во плоти.

– Простите, я вас напугал? – поинтересовался тот с кажущейся искренней обеспокоенностью. – Дурная привычка, надо поработать над ней.

К этой секунде Невилл уже снова стоял за барной стойкой, заперевшись на засов и заняв трясущиеся руки стаканами.

– Чего вам?

– Стакан воды, если можно.

– Это не какой-нибудь чертов городской питьевой фонтанчик, – отрезал Невилл. – Это паб.

– Приношу свои извинения, – сказал бродяга. – Как-то не очень хорошо у нас все началось. Пожалуй, я бы выпил пинту чего-нибудь.

Привычным движением руки Невилл опрокинул в себя большой стакан виски и указал на ряд пивных кранов с эмалированными рукоятками и серебряными носиками.

– Что предпочитаете? – спросил бармен с ноткой гордости, зазвучавшей в голосе. – Мы можем предложить на выбор восемь сортов разливного эля. Это на четыре сорта больше, чем в «Джеке Лейне», и на три больше, чем в «Нью Инне». Полагаю, в этом отношении «Лебедя» превзойти непросто.

Бродяга казался завороженным полученными сведениями.

– Восемь, значит?

Он медленно прошелся вдоль барной стойки мимо восьми сверкающих эмалью часовых. Своим правым указательным пальцем бродяга провел по всему латунному бортику столешницы и, к ужасу Невилла, одним движением замарал глянец металла, оставив после себя след, как от слизня. Остановившись в конце стола, нищий вдруг заметил, что бармен не сводит с него глаз, непроизвольно сжимая и разжимая кулаки.

– Простите, – сказал бродяга, неприязненно осматривая поднятый палец, – снова запятнал свою репутацию.

Невилл уже было потянулся за дубинкой, когда в дверях бара появилась приветливая, обнадеживающе знакомая фигура Джима Пули, который насвистывал какую-то тоскливую мелодию, постукивая по правому колену газетой с новостями о скачках. С легкостью давнишней привычки Джим взобрался на свой излюбленный стул и весело обратился к бармену: «Я бы изволил пинту «Крепыша», Невилл, и с добрым утром».

Невилл с усилием оторвал взгляд от скверного бродяги и протянул Джиму Пули полный стакан чистейшей воды.